– Я хочу помочь Нине Викторовне убраться после чаепития, так что я ещё не ухожу. Да мне и не хочется пока уходить.
– Мне тоже. Так здорово, что завтра лёгкий день, так не хочется сегодняшний вечер портить домашкой, – и с облегчением выдохнул, потянув руки вверх. – А тут все красивые, нарядные, да ещё угощают в хорошей компании!
Паша перестал теперь казаться отчуждённым – говорил и вёл себя как прежде. Однако, когда они дошли, она всё же остановила его возле двери кабинета.
– Да всё хорошо, Маш, – успокоил он, ясно понимая свою подругу. – Ничего не случилось. Это у меня бывает, нахлынет на рефлексию, ты же знаешь. Но сейчас я в настроении как никогда. И ещё сильнее буду в нём, если там не успели всё съесть.
И улыбался действительно искренне, но на губах его будто оставался какой-то несказанный вопрос.
***
Вечерело. Солнце напоследок щедро золотило лучи. По бокам коридоров ждали своего пламенного часа лампы, напоминающие в темноте свечи как при венском дворе. Наевшись угощениями Нины Викторовны, все потихоньку разбегались по домам, и детские голоса на этажах умолкали.
Под конец и Маша уже спускалась за пальто, как услышала, что кто-то ещё играет в актовом зале. Она узнала дальние звуки рояля и даже не удивилась, когда её догадки сбылись – кто, как не Пашка мог воспользоваться свободным инструментом и к тому же с таким приятным освещением. Но вот что он играл оставалось тайной: это было не из школьной программы, даже не выученное «для себя». Признаться, она никогда не слышала такой мотив: нечто мажорное, светлое, вальсирующее, с джазовыми элементами. Если выражаться языком проходимца, то что-то очень красивое. Однако Маша быстро поняла, что это придумано самим Пашей. Он был таким сосредоточенным и вдумчивым, когда подбирал собственные аккорды, что выглядело довольно забавно и мило.
Маша так заслушалась, стоя на входе, что, растаяв, словно воск, мечтательно облокотилась на дверь и та подло скрипнула. Пусть и тихо, но достаточно, чтобы Паша остановился и обернулся к внезапному слушателю.
– Ох, прости, – сонным и виноватым голосом протянула она, выпрямляясь. – Почему ты не говоришь, что так хорошо сочиняешь?
– Сочиняю? – он старался не подать виду, что удивился. Отвернулся от инструмента и привычным жестом поправил очки. – А я и не скрывал. Просто ноты писать очень муторно и долго, а хочется показать работу законченной. Вот и получается так.
Маша ухмыльнулась и медленно подошла к сцене.
– Ты разве не устал за сегодня? Признаюсь, под конец дня у тебя усталый вид.
– Немного, – просто ответил он.
– Ах, прибить бы тебя за твоё "немного"! – хоть и мягко, но возмутилась Маша. – Пожалуйста, не скрывай, когда устаёшь, а то за тебя беспокоиться будут.
Пашка переливисто рассмеялся. Потом, улыбнувшись, положил локоть на край клавиатуры:
– Нет, я правда почти не устал, раз уж до сих пор не ушёл.
– Ну, тогда пока, до скорого! – бросила напоследок она.
– А, давай. Пока.
Неожиданно это прозвучало так тускло, что совсем не сочеталось с его прошлыми словами. «Да что же это с ним?» – подумала Маша. Но ещё раз допрашивать личными вопросами было уже неудобно, и та неуверенно направилась к выходу.
– Маша, подожди!
Она обернулась. Взгляд у Паши продолжал гореть, но непривычно пронзительно, почти умоляюще. Вскоре черты смягчились, и эхом по всему залу раздался тёплый голос:
– Не хочешь поимпровизировать вместе? В четыре руки?
Внутри на секунду появилась пустота и также неожиданно расшумелся целый ураган. «Не может быть», – первое, что пришло ей на ум. Паша терпеливо ждал её ответа и, как ей казалось, выглядел слегка растерянным. Растерянным… Как не присуще к нему это слово. И будто пазл сошёлся, соблазнительная мысль напрашивается сама, но в голове всё равно не укладывалось: «Нет, такого не может быть, я же столько раз думала об этом, неужели… Не мог же он ссылаться на то, что я сказала всего пару раз и так давно?!»
Большой светлый зал, блестящий рояль, неописуемый витающий запах… Как же всё по-другому ощущалось в этот миг. Уже греющее весеннее солнце под конец февраля окутывало каждый уголок, не желая отпускать. Нависшая тишина завладела временем, несвойственная и великолепная в своей красоте. Как та живая картина, которую она видела всего пару часов назад – только теперь она сама была внутри этой картины.