Одно только Маша Рябинина знала чётко – что не сможет ему отказать.
Она первая опустила глаза и стала перебирать пальцы:
– Давай. Только я мало этим занималась, могу не подхватить.
– Подхватишь, доверься мне.
Она села по правую руку. На её памяти им ещё не доводилось сидеть за одним инструментом, и внутри кружились смешанные чувства. Банкетка была небольшая, и Маша слегка касалась его плеча, от чего тоже было слегка не по себе.
– Я... С чего начинать? Просто я не знаю, – тихо спросила она.
– Давай я начну аккомпанемент, а ты сделаешь мелодию.
– Хорошо.
Паша уже поднял руки над золотисто-розовыми клавишами, как вдруг остановился:
– А хотя нет, – повернувшись, неожиданно их лица оказались слишком близко друг к другу, и Маша сделала вид, что нисколько этим не смущена. – Давай как пойдёт.
По залу прозвучало длинное вступительное «ре». Затем Паша стал неторопливо подбирать мелодию, будто пробуя мотив на вкус. «Ре, фа диез, ля, си», потом опять «ля»... Уже выходило прелестно, как медленное течение моря. Тут же его левая рука соединила ноты, словно художник широкой кистью мелкие штрихи, создавая приятный образ. Маше это понравилось, и она продолжила, растянув звуки по всей клавиатуре, вырисовывая игривые волны. Последняя верхняя «си» потонула в быстром переплёте звуков, клавиши так и отскакивали от её танцующих пальцев. Краем глаза она замечала, что Паша слушал её импровизацию с интересом. Это льстило.
Когда всё окончилось длительной нотой, Паша сыграл ту же почти в самом низу, подчёркивая эскиз общей чертой. Ребята переглянулись, словно нашли клад и не знали, что с ним делать. Оба хотели что-то сказать, но слова как-то не складывались, и они продолжили.
Поначалу было неловко, звучало всё рвано и неуверенно. Маша и так мало упражнялась в этом деле, а тут ещё надо слушать партнёра и внимать всем сердцем его музыкальный порыв. Партия Паши была проста на слух, но хорошо продумана на деле: он брал сложными аккордами и быстро находил нужные сочетания. Маше же приходилось сильно не экспериментировать, пару раз даже робко извинялась, когда насаживала ошибки и сбивала общий темп. Но произнесённое и до того мягкое: «Ничего, всё хорошо», в миг успокаивало.
Со временем эмоции делали своё дело: Маша смелела, ровно так же, как и Паша. Вместе они нашли единый мотив, и теперь было не так страшно. Музыка перетекала из такта в такт, местами основная мелодия отголоском звучала внизу, пока верхние ноты бились как искры, переливающиеся серебром. Они не заметили, как синхронно стали двигаться в направлении музыки, качать головой, как оба широко размахивали локтями и получали удовольствие – один сыграет пассаж, а другой повторит его на свой манер. Робость и скованность превратились в свободу.
Неожиданно рождалось внутри великолепное чувство, будто они всегда так играли, сидели вместе за школьным роялем и сочиняли. Будто всю жизнь было и суждено так быть. Само по себе создание экспромтов, по мнению Маши, было особым тонким искусством, а когда это делают двоя, садясь за один рояль и в потоке создания чувствуя друг друга, это казалось магией. Маша не верила, что это же происходит с ней сейчас. Весь зал сиял разноцветными пятнами, словно сказочный витраж, который вдруг стал лишь причудливой декорацией для их самого настоящего музыкального таинства.
Одновременно они нажали финальные аккорды и отпрянули от клавиатуры, словно вынырнув из воды.
– Надо же, – первым произнёс Паша, поправляя волосы.
Фортепиано продолжало звучать в ушах. Ей хватило только сказать самое простое:
– Мне очень понравилось.
– Мне тоже. Я давно хотел тебе предложить вот так поиграть что-то вместе, хотя бы попробовать. Подумал, что мы хорошо сыграемся.
Комок подступал к горлу, с каждым мгновением она всё больше ужасалась того, что он мог сейчас иметь в виду, о чём они на самом деле разговаривали музыкой и что прячут сейчас за этими словами, которые кажутся такими бессмысленными и глупыми. И так естественно и само собой с губ вдруг сорвалось нежнейшее, полушёпотом, самое сокровенное: