И что же в итоге? В итоге я решил, как настоящий мужчина, переложить всю ответственность на женщину — надо быть честным с девушкой, и пусть она сама решает.
Кстати, где она? Я выбрался из палатки в темноту беззвездной ночи. Шумит ветер, темно. Показалось, что где-то на краю обрыва что-то тоненько подвывает. Я двинулся вперед, подсвечивая дорогу светодиодным фонариком.
На краю обрыва, над пропастью, распахнувшейся над долиной, сидела крохотная фигурка и, как мне показалось, плакала. Стоило мне подойти ближе, резкий голос девушки потребовал:
— Илья, немедленно уходи.
— Ань, что случилось? — я не останавливался.
Девушка почти закричала:
— Уйди, это опасно! Ты не понимаешь! Уйди!
— Хорошо, хорошо. Ухожу.
Вдогонку мне прилетело:
— Что бы тебе ни показалось, что бы ты ни подумал, не подходи. Ты не понимаешь, что происходит.
Не отвечая, я отошел к палатке и стал ждать. Рано или поздно, но она должна будет объясниться, если мы хотим доверять друг другу.
Несколько раз мне казалось, что я что-то слышал, какое-то подвывание, похожее на плач или стон. Несколько раз в той стороне, где сидела девушка, что-то происходило — какое-то потрескивание, шипение или тонкий, похожий на комариный, писк. Наконец, все утихло. Я терпеливо ждал.
Прошло довольно много времени, прежде чем из темноты появилась изящная фигурка, которая тут же, не говоря ни слова, нырнула в палатку.
— Ань? Что это было?
— Илья, иди спать.
— Думаю, что тебе все же надо бы объясниться.
— Зачем это? Илья, что бы ты себе ни придумал, все совсем не так. Я не обычная девушка, убежавшая от родителей, — я скелле. У нас все по-другому. Ты даже не представляешь, насколько.
— Ну, Михаил мне кое-что рассказал. Так сказать, по-дружески, чтобы я держался от тебя подальше.
Палатка зашуршала, в темноту просунулось что-то круглое — вероятно, голова девушки.
— Что он мог тебе рассказать? Он же ничего не знает!
— Ну, как тебе сказать — с одной стороны, конечно, не знает, а с другой — пожалуй, что и побольше, чем ты. Теоретически, конечно.
— Что Михаил может знать, даже теоретически, о скелле?! Он же книжный червяк!
— Именно! И как книжный червяк он, не по своей воле, между прочим, обязан был читать и переводить множество документов, в том числе и руководства по дрессировке маленьких несчастных девочек в скелле — разбираться с планами строительства интернатов, читать обзоры самых эффективных методов дрессуры, подшивать списки погибших. О том, как не дать маленькой девочке, а потом и девушке, убить себя и окружающих, он знает не меньше, чем сами эти девочки.
Ана выбралась из палатки и села рядом, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Помолчав, сказала:
— Это такая процедура обязательная — скидывает накопившееся эмоциональное напряжение. Ее надо регулярно делать. Если пропустишь, то искажается восприятие, и можно, просто подумав об обеде, например, такого наворотить, — она хихикнула. — Я, когда маленькая была, несколько раз одежду на наставнице поджигала — всю.
Я усмехнулся:
— Хотелось бы посмотреть.
— Нечего там смотреть — она старая и чокнутая была, — девушка помолчала и добавила: — Но добрая, — еще немного помолчала. — Не хочу об этом сейчас! Пойдем спать!
— Спать! Спать! Я уже вторые сутки сплю! В меня уже не лезет!
— Тогда тащи свой контрабандный орешек — хоть что-то хорошее есть в этой дыре.
— О! Это дело! — я метнулся с фонариком в сарай со стратегическим запасом. Восстановление в присутствии скелле шло стремительно — кашель практически прекратился, о запястьях и лодыжках я уже и не вспоминал, вот, только спина еще болела и не позволяла свободно двигаться.
Вернувшись к палатке, я водрузил крошечный огонек на конек шуршащего домика и занялся разведением пастилы.
— Ань, а расскажи, как ты магию чувствуешь? Ну, как ты вообще ее обнаружила, как тебе она видится? — девушка молчала, и я поспешил объясниться: — Ты пойми, для меня важны все детали, все мелочи — мне нужно сориентироваться во всем этом. Никогда не знаешь, что окажется полезным.
На удивление, скелле не стала запираться:
— Это у всех по-разному. Есть девочки, которые обнаружили ее как запах, есть такие, кто познакомился с ней через тактильные ощущения, есть те, кто слышит ее. Я отношусь к самой многочисленной группе — тех, кто видит, — девушка приняла чашку с напитком из моих рук, отхлебнула и продолжила: — Сколько я себя помню, я еще маленькой видела всякие отблески, странный свет, светящиеся фигурки. Немного похоже на те цветные пятна, которые плавают у нас перед глазами, когда мы закрываем их в темноте. Самые искусные скелле получаются из тех, кто почувствовал ее как прикосновения, как какие-то невидимые, но ощущаемые объекты. Они легко обучаются, и они могут совершать очень точные манипуляции, — Ана еще выпила. — Вообще, чтобы ты знал, обучение в интернате — это главным образом развитие навыка абстрагироваться от магии, не видеть ее, не чувствовать. Для девочек, у которых дар проявляется через ощущения, это выглядит забавно — им связывают руки. У них вообще все проще, чем у остальных — они легче привыкают, учатся, легче манипулируют ей. Скелле с таким даром всегда заметны — когда они прибегают к магии, то шевелят руками, как будто ощупывают что-то, или даже делают какие-то манипуляции с чем-то невидимым. Те, у которых дар, как у меня, тоже заметны — мы часто закрываем глаза, когда прибегаем к магии, не всегда конечно, но всегда неосознанно поворачиваем голову и взгляд на объект приложения искусства. Хуже всего тем, кто магию слышит или чувствует как запах. Они, правда, самые безопасные — им легче всего не обращать на нее внимания. Кроме музыкантов — мы так называли тех, кто ее слышит — эти во сне могут натворить дел, и с ними тяжело работать. Искусство у них самое грубое, самое неточное — во врачи им точно хода нет — зато они часто бывают очень мощные, объемные. Среди боевых магов всегда много таких.