В результате, в ногах между креслами пилота и пассажира из пола торчал скошенный срез ведра, украшенный настоящими жалюзи, а из носа самолета — устрашающее нечто, напоминающее моему земному взгляду ствол авиационной пушки с дульным тормозом.
На всю возню с переделками ушло два дня. Испытания показали отличную эффективность импровизированной печки. Немного смущала лишь соплеобразная сосулька, выраставшая под носом машины к концу полета.
Во время короткой посадки на берегу лесного озера, возясь с установленным агрегатом, я неожиданно наткнулся на простое и элегантное решение — случайно сдвинув фиксатор в другую сторону слишком далеко, я вывел активное ядро в положение, где линзы совпали с симметричной картиной теплых и холодных пятен. В результате ведро стремительно покрылось инеем, а сопля под носом самолета громко треснула и осыпалась вниз. Сам того не желая, я изобрел систему охлаждения для летающей машины. Теперь можно было не только греться, забравшись слишком высоко, но и наслаждаться прохладой в частенько душном и влажном климате Облачного края.
Вернувшаяся с прогулки вокруг озера Ана привычно забралась в кресло пилота — полеты для нее стали настоящей страстью, мы взлетели, и девушка ойкнула:
— Чего это? Илья, ты перепутал — оно холодное!
— Не, не перепутал, — гордо и как само собой разумеющееся, небрежно ответил я. — Наслаждайся прохладой! Когда надо, вот туда передвинем — и будет у нас печка.
Эффект был впечатляющим. Правда, скоро пришлось неловко наклоняться, чтобы отключить суррогатный охладитель — еще немного, и можно было бы устраивать импровизированный морозильник из самолета.
***
Шумел поток воздуха за лобовыми стеклами, из решетки в полу сквозило прохладным ветерком. За окнами проносились, исчезая под брюхом самолета, серые, серебристые и черные верхушки могучих деревьев. Земной планшет, установленный в качестве приборной панели, придавал кабине летательного аппарата солидный высокотехнологичный вид, хотя использовался только в двух качествах — как альтиметр и компас. Машина шла ровно, лишь слегка покачиваясь, когда внизу мелькало очередное озеро. Первая половина дня, привычный серый свет сплошного покрывала из облаков — хорошо, что нет дождя. Рядом в кресле пассажира — Ана, немного надутая и оттого молчаливая.
Только уже взлетев, я сообразил, почему замолчала девушка — я не пустил ее за рычаги. Точнее, я просто не подумал об этом, когда привычно уселся на свое пилотское место. С женщинами всегда так — надо предугадывать их желания, потом уже ничего не переиграешь, хоть тысячу раз предлагай ей пересесть. Для нее личная обида становится доминантой, и ты становишься бессилен что-либо изменить. Единственный способ преодолеть это — ждать. Во всяком случае, наименее затратный. Потихоньку химия обиды вымоется из крови, и она забудет о том, с каким эгоистом и сволочью приходится сидеть в одном самолете рядом.
Тем не менее, молчание сейчас было вполне уместно — мы оба наслаждались комфортным полетом и стремительно проносящимися видами. Первой не выдержала скелле:
— Я тебе говорила о новом смотрящем хранилища?
— Ну да.
— У него конек — изучение истории Великой катастрофы.
— Интересно. Сколько я ни расспрашивал — никто ничего не знает.
— Кого ты мог расспрашивать? Ты же вертелся среди самых низов. Даже если бы документы не уничтожались, они все равно ничему не учатся.
— Ну, ты знаешь, у нас на Земле на это смотрят по-другому. Мы считаем, что все определяется доступным человеку богатством — это я немного изменяю терминологию.
— При чем здесь богатство, какая еще терминология? — поморщилась девушка.
— Понимаешь, любой человек … — начал было я, но Ана меня перебила:
— Я тебе про историю катастрофы, а ты мне хрень какую-то про богатство! Ты слушать будешь?
— Молчу и слушаю!
— Так вот. Он мне сказал, что причиной катастрофы были боги.
— Не понял! Какие боги? У вас же они только в мифах остались?!
— Я его то же самое спрашивала, — Ана оживилась, похоже, обида потихоньку улетучивалась. — Он сказал, что до катастрофы и у нас, и на западе были особые служители, вроде жрецов или чего-то подобного, которые общались с богами.