«Я – на Земле», - сказала себе Эмили. Она могла повторять себе это раз за разом, но мысленно по-прежнему оставалась на Виктории, в прошлом, которого нельзя было изменить.
«Я больше не могу, - подумала она. – Лучше бы я погибла вместе со всеми... Вместе с Энди».
Ей вспомнились собственные слова, обращенные к Диане: «Ведь это – вина на всю жизнь». Именно так.
Эмили могла смириться со смертью всех, потому что не признавала своей вины в тех смертях и не считала, что могла их предотвратить. Но Энди погиб потому, что она ушла оттуда, прекратила поиски. Ведь время еще оставалось - минуты, потраченные на спор с Дианой и бесполезное сидение возле шлюза.
Энди… Энди… Почему теперь он так много значит для нее? На планете она легко признала, что не может, не должна любить его, робота. Оказалось – может... Ведь он был так человечен по сравнению с Дианой, с той, которая действительно являлась машиной – разумной, упорной, бесчувственной.
Сигарета обожгла пальцы, Эмили продолжала держать окурок, надеясь, что от физической боли полегчает, но это была очень слабая боль.
— Я больше не могу, - вслух сказала она.
— Простите, миссис Хилл?
Полоса света протянулась по ковру гостиной, и в дверях кабинета Эмили увидела темный силуэт Ларри. Она хотела сказать: нет, ничего, не беспокойтесь, но тот уже прошел в комнату и включил лампу на столике перед диваном.
И опять Эмили потянуло к этому андроиду, так напоминавшему ей Энди.
Она сделала шажок навстречу.
— Называйте меня по имени, пожалуйста. Вы не побудете здесь со мной… недолго?
— Конечно. Но вы уверены, что хотите поговорить со мной, а не с Николасом?
— Да. Скажите, Ларри… - она с трудом подбирала слова, - вы ведь… умирали, да? Что там, за смертью, для вас, для… для роботов, я имею в виду?
— Ничего, - просто ответил он.
— Совсем?
— Совсем. С момента, когда я был разрушен на Нарате, и до того, как меня восстановили, для меня ничего не было.
«Ничего не было, - повторила она себе. – Значит, настоящей души у них все-таки нет. И если я еще могу надеяться встретить на том свете Майю или Джона, то Энди я не увижу никогда… А может быть, для нас тоже ничего там нет? Это я узнаю, только когда сама умру, потому что еще никто из людей не возвращался оттуда, чтобы рассказать…».
— Скажите, Эмили, что вас мучает? – спросил Ларри. – Возможно, я могу чем-то помочь.
— Совесть, - сказала она. – Вам это не знакомо. Вы всегда поступаете правильно.
— Я поступаю, следуя моей программе.
— Это удобно.
— Вы считаете, что где-то поступили не так, как было нужно?
— Да. Я расскажу, если позволите…
Она думала, что ей будет трудно заново пересказывать все, что было на Виктории, да еще сейчас, после нахлынувших воспоминаний, но оказалось – нет, напротив, ей стало как-то легче, будто частично затянулась болезненная рана. Ларри, выслушав, сказал:
— Вероятно, ради общей безопасности вам следовало избегать открытого конфликта с Дианой, но это только мое предположение. Я не был там с вами, и мне трудно судить.
— Я говорю не о людях, я говорю про Энди. Он мог остаться в живых, если бы я нашла его.
— Вы не правы, Эмили. Вы могли погибнуть, если бы продолжали искать, а это неразумно. Человеческая жизнь дороже нашей.
Она посмотрела на его лицо в полутьме. Конечно, он ответил согласно своей программе…
— Вы знали Энди?
— Нет, только слышал о нем от Ника.
— Я не понимаю, почему его нельзя оживить? – в отчаянии сказала она. – Николас заявил, что не видит в этом смысла, что Энди все равно не будет таким, как прежде... Но ведь вас-то восстановили!
— Да. Ник так захотел. Кажется, ему и его сотрудникам это стоило немалого труда, но надеюсь, что моя дальнейшая работа его окупит. Хилл, а почему вы уверены, что с Энди все кончено?
— Николас так сказал. А… вам он говорил другое?
— Он при мне говорил кому-то из коллег, что подумает, что делать с обломками - это он так выразился - и что пусть обломки пока полежат на складе.