— Он — раб для всего. Для спальни — хуже всего, — в тоне мне чудится тень досады. — В этой спальне — я сплю, так. Рабыни Прайда — дома, а здесь — что здесь! Гуо здесь. Лев запретил брать северянок — Барс взбесится. Плебеи-девственники ведут себя, как братья. Невежество.
— «Как братья» в смысле «как львята»?
— Так. Наглые. Грязно.
— У тебя дома остались прекрасные женщины, да, Эткуру?
Принц дёргает плечом:
— Не такие, как гуо. Анну — солдат, у него были прекрасные. В песках. В чужих городах. Э-ээ, как это? Женщины пока. Женщины до. Не совсем. У меня — простые. Но мои и совсем.
Эткуру говорит на языке Кши-На сплошными ребусами, и я решаюсь.
— Эткуру, — говорю я, переходя на лянчинский, — давай разговаривать по-вашему?
Принц хохочет, как мальчишка:
— Хей-я! Ник, ты фыркаешь, как уставшая лошадь! Очень смешно.
Я смеюсь вместе с ним — у меня было маловато языковой практики.
— Это пока, Львёнок! Я обязательно научусь — слушая тебя.
— Да? Хорошо.
В комнату входит Соня. У него в руках широкая плетёная корзина — в таких северяне хранят постельное бельё и некрашеный шёлк, но слуга принца использует её вместо подноса. В корзине — бурдюк, чашки из матового стекла и завернутый во влажную ткань брусок чего-то.
— Смотри, — торжественно сообщает Эткуру, — это вино из Чанграна, это сыр из Чанграна. Это — такой сыр, какой здешним язычникам и не снился.
Соня наливает в чашки золотисто-зеленоватое вино. Эткуру подмигивает мне и пьёт — я пью вместе с ним. Ну да — северяне такого не делают. У северян в ходу сливовое вино, сладкое и крепкое — его легко выпить слишком много и понять это, когда уже нажрёшься до остекленения — или напиток из зёрен ся-и, напоминающий виски и используемый почти исключительно в медицинских целях. Северяне в принципе пьют редко — настоящих алкоголиков я ещё не видел. Лянчинцы привезли гурманскую вещь — сухое вино тонкого вкуса из каких-то неведомых местных плодов; похоже, они кое-что в виноделии понимают.
— Эткуру, это прекрасно, — говорю я искренне. — Почти как у нас дома.
Принц победительно смеётся.
— Конечно! У нас всё хорошо, Ник. Наши земли — лучше, наша вера — лучше, наши люди — лучше… Что ты тут делаешь до сих пор — в этой холодной скучной стране? Почему не подался на юг?
Я отламываю кусочек сыра. Похоже, пожалуй, на брынзу, но нежнее и не так солоно.
— Расскажи мне о Чангране, Львёнок, — говорю я. — Мне очень хочется послушать о твоей прекрасной земле.
Эткуру пьёт, мечтательно улыбается.
— Дворец Льва из Львов, Владыки Огня, Ветра и Воды, Государя Вселенной, Повелителя Судеб — не то, что этот барак, Ник. Ты представь: даже пол выложен плитками самоцветов, а стены — в драгоценной резьбе, или в мозаике, или в коврах. Розы заглядывают в окна, птицы поют, тепло всегда… лучшая псарня в Белых Песках, лучшие конюшни. Ты бы видел лошадей! Нашим лошадям холодно здесь — вот эти, что привезли нас сюда — так, вьючная порода, для караванов — а скаковые лошади! Это порыв ветра, покрытый золотым атласом, понимаешь? — и отхлёбывает вина. — И поле для скачек гладкое, как стол. Необрезанные жеребцы по нему не скачут — летят…
— Любишь лошадей, Львёнок?
— Люблю скачки. Люблю лошадей — диких жеребцов. Знаешь, Ник, с лошадками можно ладить — если силён духом… страх они чуют, но и силу уважают. Как я выиграл скачки в день Небесного Взора, а! Сам Лев надел этот перстень мне на палец…
Хороший перстень. Прозрачный топаз в золоте занятно смотрится рядом с очевидным кастетом в виде львиной головы из закалённой стали. Ага, наш Эткуру начал хвастаться… южанин! Темперамент соответствующий…
— Наверное, под тобой был прекрасный конь, да?
— Ник, да что! Ураган, смерч — а не конь! Чёрный сполох, копыта земли не касаются… Знаешь, я потом приказал сводить его с другими жеребцами — ни один не смог сразиться с ним на равных! У него сейчас табун кобыл, жеребята — чудо, какие жеребята… Пару я отобрал, не буду продавать… жаль, нельзя показать тебе — ты, кажется, что-то понимаешь, не то, что здешние язычники!
Отхлёбывает ещё и улыбается совершенно лучезарно. Душка наш Львёнок, когда выпьет.
— А северные лошади тебе не нравятся, да?
— Северные… да не то, чтобы они были совсем плохи. Жеребец Ча, рыжий — он ничего, да, у него резкие движения, ноги сильные, маленькие ушки… Я посмотрел бы на конюшню Барса…
Есть контакт! Я обещаю Эткуру показать конюшню Барса, и слушаю, как он хвастается, перемежая информацию с ностальгией. Бедняге Эткуру не хватает сильных ощущений; он привык скакать верхом на диких лошадях, рубиться с солдатами, смотреть на собачьи и паучьи бои или, в крайнем случае, на жонглёров факелами и ножами. Пижоны-северяне нагоняют на него тоску — гордому сыну Юга тут сдохнуть можно от изысканности. Вдобавок, в отличие от Анну, Эткуру не так уж и нравится это полувоенное положение, постоянное таскание на себе ритуального железа вместо шикарных придворных костюмов, ночлеги на жёстком и еда, к которой тяжело привыкнуть. Свита — личная гвардия старого Льва — слишком стара и слишком угрюма, чтобы играть с принцем в поединки, а Анну, предатель, променял сородича на мерзавца Ча с его белокурой косой. Вдобавок, при Эткуру нет женщин, а вокруг ходят красавицы, которые ему запрещены. Он пьёт и жалуется.