По дороге до места тоже успеваю озябнуть; мой эскорт перекидывается печальными замечаниями о несовершенстве сущего. Добравшись — радуюсь больше, чем следовало бы: крыша как-никак, а крыша, даже тюремная, в такую погоду приятнее, чем прогулки под открытым небом. Оставляю своего холёного гнедого мерина — подарок Государя — сопровождающим меня солдатам. И вхожу через крепостные ворота — мимо двух поднятых решёток — на территорию Башни Справедливости, местечко известное и легендарно ужасное, как Бутырка или Кресты.
Вообще-то, Башня — это только часть всего этого дико древнего архитектурного шедевра. Когда-то — крепость, в которой располагался Старый Замок, ограждённый крепостным валом; сама Башня была сторожевой башней, с которой, с почти восьмидесятиметровой высоты, дозорные Государя следили за возможным приближением коварного врага, а заодно — и отслеживали пожары, то и дело вспыхивающие в городе. С тех пор минуло лет пятьсот.
Тай-Е вырос. Со смотровой площадки Башни теперь, я подозреваю, городских окраин не видно или почти не видно. Империя Кши-На превратилась в такую силу, и политическую, и военную, что коварный внешний враг не приближался к её Столице уже лет триста. Жить в холодном, мрачном и тесном здании с бойницами узких окон и гулкими сводами для нынешних Государей уже не по чину. Крепость превратилась в тюрьму — как и на Земле частенько случалось.
В Старом Замке теперь заседает Департамент Добродетели, в нём — суд, принимают чиновники по серьёзным гражданским делам и составляются важные юридические документы. А в крепости содержат до суда оступившихся граждан — прежде, чем королевское правосудие решит их судьбу.
В основном — в клетушках для солдат на крепостной стене, превращённых в камеры. А на Башне — самых злонамеренных и опасных. Говорят, оттуда фактически невозможно бежать — да никто и не бежал. Хотя дольше месяца в этой крепости обычно не задерживаются. Суд — и три известные дороги: каторга, рабство и свобода для оправданных счастливчиков.
В жутковатой келье, холодной, как могила, в башенке Старого Замка я разговариваю со Смотрителем Департамента Добродетели, мрачным, крепко сбитым, седым. Смотрителя, Уважаемого Господина И-Ур, почти официально называют Одноглазым Филином: его глаз когда-то давно выбили в поединке — и чёрная повязка на угрюмом лице вкупе с чёрным, в узких полосках меха, кафтаном делают И-Ура поразительно похожим на пирата, состарившегося в злодеяниях. Впрочем, это — земной стереотип; на Нги-Унг-Лян шрамы на лице означают отвагу и доблесть, а висящая за спиной Господина Смотрителя акварель с оскаленным сторожевым псом в шипастом ошейнике и надписью «Охраняю и защищаю» ещё и вкус выдаёт.
И-Ур, как говорят при дворе, жестокий, но фанатично честный чиновник, один из тех, кто считает, что государство рухнет, стоит ему отвернуться или сделать ошибку. К врагам короны он беспощаден, мелкой уголовной шушерой его чистоплотная душа брезгует, но он, по слухам, лично просматривает протоколы допросов. Болтают о сети осведомителей — Птенчиков Одноглазого Филина, о палачах, которые за доброе слово и сотню золотых могут обеспечить приговорённому к каторге фатальную кровопотерю и честную смерть, об ужасных методах дознания… но я понятия не имею, правда это или классический фольклор. С криминальным миром Кши-На я совершенно не знаком — поэтому мне интересно до холодка в животе.
Меня Господин И-Ур встречает приветливо, угощает горячей микстурой-чок, к которой я уже привык, как к чаю или кофе, и сухим печеньем — а помимо того выражает готовность рассказать всё, что я пожелаю услышать. До него тоже дошла история с Ри-Ё — И-Ур считает меня защитником неправедно обиженных и уважает.
Я устраиваюсь на циновке возле его рабочего места — конторки и чего-то вроде этажерки с кипой деловых бумаг. Листки с чёрным обрезом — явно официальные документы; по качеству бумаги и её выделке в Кши-На можно судить о написанном на ней: на «чёрной» любовных писем не пишут, оборванный край письма — предел неуважения к адресату, золотой обрез — аристократическая Семья, красный — для особых случаев… Рядом с этажеркой стоит жаровня — и сравнительно не дует от незаклеенного окна. Я кое-как отогреваюсь и спрашиваю о содержащемся под стражей контингенте.
Господин Смотритель степенно сообщает, что криминальная обстановка в любимой Столице, слава Небесам, нынче вполне терпима. Ужасных злодеев не появлялось уже года четыре, с тех пор, как казнили посредством зарывания в землю живьём мерзавца, что поджёг дом с тремя детьми и женщиной, дабы получить наследство. Клятвопреступников и заговорщиков, хвала Небесам, не видать. В Башне ожидают суда разбойники, аптекарь, торговавший ядом из-под прилавка, и взломщик, которого Птенчики выслеживали несколько лет. Прочие — мелкота: ворьё, жульё и всякая шелупонь, вроде игроков в «чёт-нечет» с утяжелёнными фишками.