Ничего себе, думаю я. Интересный мальчик. У него, однако, своеобразный опыт… болезненный. Подранки быстро взрослеют. Не похоже, чтобы он смалодушничал… Личный выбор…
— Твоя мать была северянкой, Элсу? — говорю я.
— Не знаю… кто была та рабыня… она давно умерла, я не помню. Я — Львёнок Льва… — и сбился с тона. — Ник… это глупо, страшно глупо, я понимаю… но у меня есть… как это? Женщина. Официальный Партнёр. Подруга. Сестра. Как это правильно сказать? Моя… для меня…
Мне кажется, что парень бредит. Он раскраснелся, щёки горят, блестят глаза, дышит тяжело и хрипло; дотрагиваюсь до его лба — температурит, ещё и как!
— Элсу, ляг. Я тебя отсюда заберу, тут холодно и сложно присматривать за тобой — ты совсем болен.
— Ник, нет! То есть — да, пусть — но ты скажи, ты попроси. Скажи Снежному Барсу: Львёнок Элсу поцелует клинок — его клинок, клинок его подруги, если у неё есть — но пусть мне привезут, оттуда, с юга, из крепости, женщину по имени Кору. Это… она моя женщина.
Женщина по имени Кору. Очень интересно. Во-первых, Кору — это имя лянчинского мужчины. Женщина теряет имя вместе со статусом. Во-вторых, в лянчинском языке нет слов «жена», «сестра» и «подруга», а уж тем более «Официальный Партнёр» — последнего термина Элсу, кажется, даже не понимает до конца. По-лянчински это называется «рабыня» и «трофей», а вся эта терминология из Кши-На — потому что лянчинская не подходит. Так что — в-третьих… дорого бы я дал за то, чтобы узнать, что за «в-третьих» там, на южной границе, произошло.
Лянчинец, намеренный «перейти на сторону врага» ради женщины — это нечто небывалое.
Элсу придушенно кашляет, уткнув лицо в ладони — и я трачу на него ампулу стимулятора. Он так доверчиво вдыхает, что любо-дорого. Приступ кашля отпускает.
— Ты ведь понимаешь, что не должен умереть, Львёнок Льва? — говорю я. — Если ты хочешь дождаться своей женщины — ты не должен умирать. Выпей ещё и приляг. За тобой пришлют повозку.
Элсу делает ещё пару глотков микстуры, давясь от отвращения, и ложится, кутаясь в полушубок. Его заметно знобит. Я придвигаю к койке жаровню.
Никакой он не бесчувственный гадёныш. Уж не знаю, что там у него за история — но это человеческая история. Не дикарская.
— Это правда — то, что ты сказал? — спрашивает Элсу сиплым шёпотом. — Ведь мне ни к чему врать, да? Зачем врать смертнику?
Рановато повзрослел Элсу. Первый признак — ответственность не только за себя… Впрочем, иногда мне кажется, что даже вполне взрослые лянчинцы и за себя-то тяжело отвечают…
— Я не вру, — говорю я. — Клянусь. Я вернусь, а ты поспи.
Элсу кивает и сворачивается на койке клубком, подтягивая босые ноги под полушубок. Я выхожу — и стражник запирает решётку.
И-Ур показывает мне «зверинец». Я начинаю сомневаться в успехе собственного плана.
Логично представить себе, что в тюрьме — отбросы общества, но я, откровенно говоря, не ожидал, что зрелище выйдет настолько жалким. Кши-На слишком элегантно выглядит; волей-неволей лезет в голову всякий вздор о Робин-Гуде и прочей уголовной романтике.
А вот ничего подобного. В обществе, где все носят оружие с малолетства, а едва научившись его держать, тщательно изучают приёмы боя, — независимо от сословия и статуса, — насильственные преступления сведены почти к нулю. В обществе, где у купцов и ремесленников высокого пошиба есть Имена Семей, как у дворян, посягательство на чужую собственность — удел законченных ничтожеств. Похоже, встроенный кодекс бойца работает на Нги-Унг-Лян куда чётче, чем на Земле. Называть то, что я наблюдаю, «миром криминала» — слишком громко.
В каменных клетках за решётками — те самые пропойцы, какие до сих пор не встречались мне в прочих местах, какие-то унылые личности без признаков интеллекта на лицах, битые-перебитые, заискивающе хихикающие создания непонятного пола, похожие на ошпаренных дворняжек… Если в живописном разбойнике, показанном мне в Башне, ещё чувствовалось самоуважение и общественный вызов, то в этих — не видать ни того, ни другого. От них несёт хлевом, они сидят и лежат на грязной соломе в каком-то отупелом оцепенении; только один из всей набитой в «обезьянник» кодлы вдруг, подскочив к решётке, тянет ко мне руки и клянчит «пару серебрушек несчастненькому» визгливым фальцетом. Стражник лупит его ножнами меча по пальцам с отстранённо-брезгливым видом.