— А не должны ли мы сделать что-нибудь для Ханта?.
— Должны, — ответил я, — но я не знаю…
— Все, что угодно, будет лучше, чем то, что есть сейчас, — сказал Шерифф. Он был полон решимости и жажды действия.
— Возможно, — сказал я, — но он не так уж несчастлив.
— И ты можешь смотреть, как человек гибнет у тебя на глазах? — с жаром спросил Шерифф.
— У него есть внутренние ресурсы.
— Почему же он не использует их? Что толку от внутренних ресурсов? Почему он ну… не пишет?
— Я ему намекал раз или два, — сказал я.
Шериффом овладел один из приступов перевоплощения.
— Если бы я был на месте Ханта, я не вынес бы такой жизни и одной недели.
— Он ведь совсем другой, ты знаешь.
— Это мало — просто намекнуть ему. Ты должен был настаивать.
— Я сделал это вчера вечером, — добавил он.
Я улыбнулся.
— С каких пор в тебе появилась эта страстная заинтересованность в чьей-либо жизни, кроме своей собственной?
Шерифф ухмыльнулся.
— Когда я обдумывал, как заставить тебя принять во мне участие.
— Я хочу получить эту работу, — сказал он, — если ты мне это устроишь, я стану независимым человеком. Первый раз в жизни. — Он помолчал. — Ты даже не можешь себе представить, как я хочу обрести независимость, — добавил он.
В следующий же четверг я в частной беседе с Остином и Десмондом упомянул имя Шериффа, и они оба отнеслись к этой кандидатуре одобрительно и дали мне понять, что считают такие вопросы скорее моей, а не их компетенцией. Я написал Шериффу обнадеживающее письмо и добавил в нем, что удача сама идет к нам в руки, ибо я могу поддержать его и одновременно сообщить о своих захватывающих новостях.
Я получил в подарок серьезное открытие. Идея, которая родилась в период усталости, когда я ни о чем не думал, в период разговоров о здании института, принесла свои плоды, — когда я в понедельник утром пришел в лабораторию, Джепп показал мне результаты, после чего я три дня не выходил из своей комнаты, проверяя, сопоставляя, обдумывая. Все получалось правильно. Я ликовал. В этом открытии не было ничего потрясающего, я поражался, как это никто раньше не додумался. Тут все было предельно ясно и доступно каждому, и для меня ничего не могло быть лучше. Ведь более или менее серьезное открытие, сделанное как раз накануне моего назначения, снимет у комитета всякие колебания, даже если бы они относились ко мне менее дружелюбно. Поэтому в четверг утром я написал короткое сообщение в «Нейче», получив обещание, что они напечатают его через две недели, а днем мимоходом упомянул о нем в разговоре после заседания комитета.
— Поздравляю вас, — сказал Остин, — это очень важное открытие. Оно показывает, как перспективны оказались наши ранние работы.
Десмонд доверительно заулыбался и пожал мне руку.
— Это очень хорошо, старина, очень хорошо.
Притт вел себя неожиданно приветливо, а Константин расплылся от удовольствия.
— Вот это как раз то, что нам нужно, — сказал он, — это подводит нас вплотную ко всем тем проблемам, которые нам предстоит решать. Самое важное различить три вида проблем, стоящих перед нами: те, которые мы не можем решить, те, которые можем, но они этого не стоят, и, наконец, те, которые мы можем решить и должны решать. Эта ваша работа, — он уже проникся ею, и она заняла свое место в его научном арсенале, — представляет некий категорический императив. Вы, конечно, понимаете…
Остин расхохотался. С тех пор, как было принято решение в пользу Лондона, он начал снисходительно улыбаться Константину. Однажды я даже слышал, как он говорил: «Это удивительный молодой человек. Несмотря на его длинные волосы».
Мне было жаль, что Фейн ушел с заседания, не дождавшись конца.
Теперь мне оставалось ждать три недели до начала августа, когда состоится следующее заседание комитета и будет решен вопрос о назначении. Самые сильные волнения были уже позади, хотя я все еще плохо спал по ночам и по-прежнему сердце у меня сжималось от беспокойства, когда на рассвете я метался в полусне по подушке. Но днем я чувствовал себя уверенным, часто почти счастливым. Я уходил на стадион Лорда или на стадион «Оувел». А вечерами, умиротворенный, я медленно шел парками, теперь уже позволяя себе строить планы для моего собственного института.
Большинство этих планов касалось весьма далекого будущего. Планировать ближайшие год или два не было нужды. Институт начнет работать в тех направлениях, которые уже намечены. У меня было четыре идеи, три из которых наверняка оправдают себя, у Константина было десять таких идей, из которых на пять я мог рассчитывать. Главное направление исследовательских работ на первый год уже было определено.