Я представляю, как Константин вернулся обратно с моим ответом; он должен был сказать им, что знакомый Притта прав, но при этом он сделал все что мог, чтобы объяснить им причины моей ошибки. Это была ошибка, но естественная и простительная ошибка. Он дал им подробное, детальное описание опыта, полагая, что это лучший путь защитить меня. Он сделал все что мог, для него это была неприятная задача, для этого у него не было дарования, но он справился с этим не хуже, чем кто-либо другой на его месте. В заключение он предложил все же назначить меня директором.
— Это незначительное происшествие, — сказал он, — фактически ничего не изменило. Положение остается прежним: у нас есть для этой должности самый подходящий человек, какого мы только могли бы пожелать.
Я думаю, что он был даже более красноречив.
Фейн вкрадчиво вмешался. У него всегда были сомнения, говорил он, благоразумно ли назначать директором столь молодого и — если он может так выразиться — столь непрозаичного человека. (Я могу представить себе его двусмысленную ухмылку.) Теперь, естественно, это совершенно исключается. Институт будет с самого начала на неправильном пути, если его возглавит человек, в работе которого замечается некоторая… ветреность.
Десмонд считал, что Фейн прав: он выразил общее сожаление, но и уверенность, что им посчастливилось, поскольку это выплыло наружу до того, как я был назначен. Хотя сам он всегда думал, что они проявят мудрость и сделают более осмотрительный выбор. Он рассказал им в порядке анекдота, как весело я в Мюнхене говорил ему, что научная работа — слишком легкое занятие. Он чрезвычайно серьезно оглядел всех членов комитета.
— Это не то настроение, — сказал он. — Я и тогда это почувствовал. Мне это не понравилось. И обстоятельства доказывают, что я не ошибся.
Случайное замечание, оброненное мною, когда мы с Десмондом вместе выпивали, и которое я лишь смутно припоминал, по-видимому, привело их всех в ярость. Вероятно, больше, чем все остальное, что я говорил и делал.
Притт заявил, что я умею разговаривать, но не способен к тяжелому будничному труду. Что человек, который сам не способен честно и упорно трудиться, сделает из института блестящую игрушку, и над ним потом все будут смеяться. Что я вообще не ученый, то и дело устраиваю себе каникулы на побережье, что я неустойчивый человек и в других отношениях, помимо науки, и тем самым восстановлю против себя всех будущих благотворителей института, что я шарлатан и чем скорее они от меня избавятся, тем будет лучше.
(Даже из уст Притта эти слова было больно слышать, слишком больно, чтобы выслушивать их полностью, и тут я прервал Константина.)
Константин сердито сказал, что это неумно и неуместно высказываться по поводу моего характера и моих привычек, и Остин и Десмонд постарались смягчить его резкость.
Остин не одобрил тона высказываний Притта, но выразил разочарование во мне, заметив, что он теперь далеко не уверен в том, что мне предстоит блестящее будущее, как он когда-то надеялся, и сказал, что вынужден отказаться от поддержки моей кандидатуры, хотя в порядке эксперимента собирался поддержать меня. Остин, естественно, был зол на меня. Он воспринимал это как личное поражение, тем самым он лишался молодого ученого, который всегда был бы к его услугам; его феодальное княжество рушилось. Кроме того, он искренне хорошо ко мне относился и из-за этого был еще больше возмущен; я разрушил его планы, задел его самолюбие ученого, обманул его в его лучших чувствах — все одним ударом.
Константина никто не поддержал, и моя кандидатура была отвергнута. Затем Притт предложил Тремлина — «серьезный ученый, который не подведет нас», — и после поверхностного обсуждения он был избран, Константин и Остин воздержались при голосовании.
— Вот и все, — сказал мне Константин в конце обеда, — вот и все.
— Кажется, вполне достаточно, — сказал я.
Константин насупился. Он был озадачен в такой же мере, как и огорчен.
— Разве это что-нибудь меняет? — спросил он. — О, конечно, я понимаю, это отвратительно, я представляю, как вы себя сейчас чувствуете. Но практически, что это меняет?
Этот его практицизм вызвал у меня яростное изумление.
Он продолжал настаивать:
— Вы по-прежнему будете иметь возможность заниматься исследованиями. Ваша теперешняя работа…