Опыты:
28 сентября 1922 г.
Начал собирать части установки. Окошко для ионизационной камеры еще но вмонтировано. Рентгеновская трубка работает хорошо. Нужно сейчас же достать кристалл бромистого калия, чтобы не было задержек, когда аппарат будет готов.
Выводы: ………………………………
Эта тетрадь и сейчас лежит передо мной. В ней есть что-то удивительно трогательное — она слишком многое напоминает мне о тех днях, когда я был молод, самоуверен, полон идей, временами несчастен, немножко смешон.
Я немедленно взялся за дело. Вообще-то я никогда не увлекался ручным трудом. Никогда не любил собирать приборы, как многие ученые, как, например, Шерифф. Но в данном случае передо мной была цель, и я принялся за работу довольно охотно, отдавая ей столько времени, что порой начинал ненавидеть это занятие. Неделями я возился в своей лаборатории по восемь-девять часов в день, налаживая аппарат, пробуя его, вновь разбирая, горя нетерпением закончить его и наконец иметь возможность использовать для осуществления некоторых своих замыслов. И тем не менее я получал известное удовлетворение. По вечерам я возвращался к себе домой усталый и раздраженный, обычно садился просматривать последние публикации научных трудов по структуре кристаллов и думал: скоро и мои труды будут публиковаться.
Хотя я был слишком занят и мне было не до переживаний, я в это время был более одинок, чем когда-либо в Лондоне. Хант преподавал в школе в Манчестере, а Шерифф, не успев даже начать научную работу в области органической химии, был вынужден лечь на операцию аппендэктомии и теперь отлеживался дома. Большинство моих знакомых разъехались, и если я и обменивался в день десятком фраз, то только с сотрудниками лаборатории.
Когда я начинал свою работу, то, не считая Остина, я почти ни с кем не был знаком, а так как мои встречи с Остином происходили только во время его ежедневных обходов, когда он с важным видом заходил в мою комнату и спрашивал: «Ну как дела? Хорошо?» — не интересуясь ответом, то я неделями не слышал доброго слова.
Моего руководителя, Тремлина, я видел очень редко, помочь он мне, совершенно очевидно, ничем не мог, и поводов беседовать со мной у него не было. Но, я думаю, мы могли бы найти какой-нибудь предлог для встречи, если бы не странная натянутость, чувствовавшаяся между нами. Нельзя сказать, чтобы мы недолюбливали друг друга, мы просто чувствовали себя вместе неловко, гораздо более неловко, чем с людьми, которых мы не любили гораздо больше. Тремлин был очень худой человек, всего лет на семь или восемь старше меня. Приезжая в лабораторию, он надевал ослепительно белый халат, глаза его всегда смотрели точно по центру его очков, это был самый аккуратный человек из всех, кого я когда-либо знал. Мне просто не могло прийти в голову сблизиться с ним. По странной иронии судьбы ему предстояло перейти мне дорогу, правда не по собственной воле, в самый критический момент моей жизни. Когда это случилось много лет спустя, я злился, потому что он не дал мне повода обижаться на него.
Я помню его первый разговор со мной, не касавшийся непосредственно моей работы; любопытно, что речь шла о личности, с которой мне впоследствии пришлось близко познакомиться. В разговоре с Тремлином я упомянул Десмонда из Оксфорда. Тремлин бросил на меня непроницаемый взгляд.
— Я знаю этого выдающегося исследователя, — сказал он. У него была забавная привычка выделять многосложные слова. — Я подозреваю, что в будущем году он будет единогласно принят в члены Королевского общества. В результате разработки им в самых немыслимых масштабах опыта заимствования чужих идей.
Вероятно, у меня был удивленный вид.
— Вы ведь знаете его работы, — продолжал Тремлин, — Десмонд и Смит, Десмонд и Коллинз, и все в таком же роде. Коллинз работает сейчас в Лидсе и до сих пор старается вспомнить, каково было участие Десмонда в этих трудах, не считая того, что он весьма разборчиво написал на титульных листах свою фамилию.