Раз или два я пытался объяснить все это своим друзьям. Но каждый раз, когда я заговаривал на эту тему, я видел, что мои объяснения только смущают их еще больше. Им было неприятно, когда я настаивал на том, что детство мое прошло в нужде. Они предпочитали думать, что я преувеличиваю как мои былые трудности, так и нынешние удовольствия. Они предполагали, что моя страсть к роскоши во многом наигранна.
Теперь, когда я обосновался в Лондоне, я проводил свои каникулы по большей части за границей. Путешествия были одним из тех наслаждений, которые я себе обещал; я и сейчас помню радостное возбуждение, испытываемое мною в этих первых поездках: покачивание поездов, мчащихся через Европу, мелькающие названия станций и, наконец, место назначения, географическое название превращается в реальность, имеющую запах и видимые очертания. И первая ночь в гостинице, удовольствие, когда обнаруживаешь, что гостиница эта лучше, чем представления о худшем отеле, жившие в моем сознании, первая утренняя прогулка по городу и очень часто — ибо меня влекло к нему — спокойное синее море, сверкающее под солнцем. Был у меня и другой интерес в этих путешествиях.
В одну из этих поездок я впервые после Одри держал в своих объятиях женщину. На пасху я приехал в Таормину. Я стоял на террасе гостиницы и смотрел на море. Склоны Этны сверкали, как лезвия серебряного ножа, великолепный белый треугольник поблескивал под лунным светом, а ниже его желтели слабые огоньки деревень, расположенных по берегам бухты. В открытом море мелкими точками мерцали среди темной воды огни парохода. Я перегнулся через перила и посмотрел вниз на берег.
В этот момент я услышал рядом чей-то вздох.
— Видели ли вы когда-нибудь что-либо подобное?
Я обернулся. До этого момента я ее ни разу не видел, по-видимому, она только что приехала. В холодном свете луны ее глаза казались огромными.
— Никогда, — сказал я. — Разве только прошлой ночью.
— А вы были здесь прошлой ночью?
— Да, — ответил я, — а вы приехали только сегодня?
— Вчера вечером я была в Джирдженти, смотрела башни. О, в мире так много всего. Так много нужно посмотреть. И все-таки…
Мы ушли с террасы и уселись в вестибюле. Все уже спали. Я посмотрел на нее, — она была, вероятно, моих лет, у нее были черные волосы, зачесанные назад. Лицо у нее было приятное, но не поражающее красотой. Ей хотелось поговорить о себе, и я оказался рядом.
Она рассказала мне свою историю, и я довольно легко разобрался в ней. Не все, что она говорила, было правдой (а часто ли истории, которые мы рассказываем о себе незнакомым людям, чтобы облегчить сердце, бывают правдивыми?), и все же за всеми ее хитростями, которые иногда озадачивали меня, иногда умиляли, я невольно чувствовал в этой женщине ее искреннюю сущность. Она была прямодушна, энергична и сдержанна, но в глубине крылось разочарование, пробивавшееся сквозь все, что бы она ни говорила.
Эта девушка отнюдь не была богата. Она где-то работала, хотя высказывалась на эту тему весьма туманно. Она была американка, ей удалось накопить денег для поездки по Европе. Для довольно продолжительной и дорогостоящей поездки. Наконец она ее осуществила, но оказалось, что этого мало.
Она получила удовольствие от поездки, и все же…
— Я не вижу людей, — вырвалось у нее. — Я вижу только природу. Одни места, другие, и все они прекрасны. Так прекрасны, что даже трудно поверить. Но почему-то они не производят на меня такого потрясающего впечатления, как должны были бы. А могло бы быть иначе…
Она объездила все побережье Адриатики, побывала в Которе, в Дураццо, в Дубровнике, в Триесте, в Венеции. Для нее эти названия были исполнены романтики. После красоты этих мест все, что ей приходилось видеть раньше, казалось тусклым, однотонным. Но, восхищаясь очаровательными пейзажами, она понимала, что с таким же успехом могла бы оставаться и в своей Айове — там она была бы счастливее, потому что не оказалась бы в смешном положении одинокой женщины, которой все это великолепие причиняет только боль.