— А что им впервой, что ли, землями да лесами торговать!
— Только, братцы, поспешайте, — забеспокоился Тугаринов. — Слышали ведь: два часа. Не успеем — заштормит того и гляди море, и не станут ждать, уйдут.
— Лишь бы раньше срока не ушли, а так-то мы враз закончим.
И снова застучали молотки по зубилам, засвистели фуганки.
Через два часа генерал поднимался по крутому склону, чтобы лично присутствовать при открытии памятника.
Большой, в семь сажен высоты, крест из двойных брусьев уже стоял на высокой сопке. В три стороны от него тянулись цепные оттяжки, вцементированные в землю. Плотники завинчивали гайки кронштейнов, на которых была укреплена мемориальная доска, пока окутанная брезентом.
Неподалеку стояли эскимосы.
Ровно в десять утра часть экипажа выстроилась у креста.
Взвилась ракета. Офицеры взяли под козырек. Корабль поднял сигнал приветствия и тридцать один раз выпалил из орудий.
Сдернули брезент с блестящей, из желтой меди, доски, обрамленной такими же трубками, и все увидели надпись:
Крест сей воздвигнут в присутствии Приамурского генерал-губернатора генерала Унтербергер командою военного транспорта «Шилка» под руководством командира капитана 2 ранга Пелль и офицеров судна.
Мореплаватели приглашаются поддерживать этот памятник.
Ниже — такая же надпись по-английски, с той лишь разницей, что датирована она 14 сентября.
Судовой фотограф запечатлел момент открытия памятника.
— Да будет ему вечная память! — сказал начальник края и поздравил команду с достойным славных русских моряков делом.
Спустя четверть часа «Шилка», а за нею и плененная «Китти» выбрали якоря.
В прекрасном настроении, сбросив китель, генерал-губернатор расхаживал по своей просторной каюте и что-то напевал. Его синие брюки с красными лампасами мелькали от двери к иллюминатору.
Из кают-компании доносились голоса гардемаринов: они о чем-то спорили.
Только помор Иван Тугаринов да несколько матросов и офицеров молча глядели на восток. Им казалось, что они различают очертания Русской Америки. И отпечаток горьких дум ложился на их молодые лица.
По хмурому небу ползли тучи. Но непокорное солнце прорывалось сквозь них, и медная доска, установленная в память о Дежневе, вновь пламенела над проливом.
Глава 31
ПЕЧАЛЬНАЯ РАДОСТЬ
В семье Тымкара радость: родилась дочь. Правда, еще трудно сказать, будет ли она похожа на отца, но все равно — какой отец не сияет в такой день!
Что-то напевая, Тымкар стоит на коленях рядом со своей землянкой перед каменной глыбой; в его руках необычно толстый гвоздь и каменный молоток, скрепленный с ручкой сыромятными ремнями. Тымкар выдалбливает чашу для жирника.
Все, все нужно сделать Тымкару. Вчера он утеплил полог сухой травой и наконец-то переселился из жилища Тагьека. Кто посмеет сказать теперь, что он — «только тело имеющий», «зря ходящий по земле человек»? У него жена, сын, дочь, своя землянка, байдара есть, снасть. Скоро у него будет своя упряжка: вот только подрастут щенята (Тымкар посмотрел в сторону, где Тыкос возился с ними и сильно похудевшей Вельмой).
— Гой-гой-ге! — в такт ударам молотка по остроконечному стержню напевает Тымкар. — Будет у Тымкара все, будет! Гой-гой! Нарта будет, ге! Вырастут щенки. (Куски камня отлетают от глыбы). Наловлю песцов, лисиц. Гой-го! Будет у Тыкоса ружье. Гой-гой-ге! Будет. Все будет у Тымкара. Гой-ге! Гой-ге-ге-ге!
Остров присыпан снегом. Проливом идут на юг льды. Их скрежет и рокот веселят сердце Тымкара: это голос родной стихии.
Морозно. Но лоб Тымкара влажен от пота. Счастливый отец без шапки и рукавиц, в летней одежде из тюленьих шкур.
В поселении безлюдно: эскимосы отплыли на моржовый промысел. Женщины шьют в землянках зимнюю одежду, нянчат детей. Подростки бродят по берегу, собирают моллюсков, плавник, морскую капусту.
Небо хмурое, зимнее. Кровли землянок, сливаясь с белым фоном земли, едва различимы даже вблизи.
— Гой-гой-ге! Ге-ге-ге!
От глыбы отваливается ненужная часть. В руках Тымкара почти готовая чаша-жирник. Он поднимает ее, осматривает со всех сторон.
Тыкос — этот рослый худой мальчик — заметил байдару, бросил щенят, побежал к берегу, оглашая поселок радостными восклицаниями:
— Хок-хок-хок!
Тымкар нахмурился, лоб прорезала глубокая поперечная морщина: Тыкос предпочитал говорить по-эскимосски… «Хок-хок…» Не нравилось это отцу.