Семеро щенят, тыкаясь тупыми мордочками в землю, поползли под брюхо матери, скуля и повизгивая. Бельма слегка зарычала, хотя и не двинулась с места: детеныши досаждали ей своей ненасытностью.
Смеркалось. Тымкар заканчивал отделку каменного жирника. Нужно сделать это уже сегодня. Сипкалюк холодно с одним светильником, да и надолго ли хватит черепа моржа, обгорит скоро.
От берега к землянкам шли люди, тащили куски моржового мяса. Нагуя, сын Тагьека, и Тыкос тоже несли по куску моржатины. Ее получал каждый, кто вышел встречать охотников: таков обычай.
Встретив сына, Майвик пошла к землянке Сипкалюк помочь сварить мясо: та совсем еще слаба. В пологе зазвучал ее звонкий голос. Голоса Сипкалюк не было слышно. Тымкар прислушался, сердце замерло, что-то подкатило к горлу. Он влез в землянку, быстро приподнял шкуру, отделявшую спальное помещение.
При слабом свете жирника он увидел бледное лицо жены; она очень тихо что-то отвечала краснощекой Майвик. Увидев мужа, повернула к нему лицо, едва заметно улыбнулась. Тымкар облегченно вздохнул, протягивая каменную плошку. Улыбка Сипкалюк стала еще шире. Майвик взяла из его рук каменный светильник и поставила поближе к племяннице.
— Мох запасла? — спросила она хозяйку.
Та утвердительно кивнула головой. Майвик выползла за мхом, чтобы сделать из него фитиль.
Тымкар сразу же подвинулся к жене и, почти касаясь лицом ребенка, втянул носом его запах. Его глаза, добрые, счастливые, повлажнели. Сипкалюк улыбалась.
Полог приподнялся: Тыкос впускал на ночь щенят в спальное помещение. Пугливо озираясь, Вельма вползла вслед за ним. Тымкар отошел от жены и по очереди начал рассматривать и ласкать своих будущих ездовиков.
Вернулась Майвик. В пологе стало совсем тесно.
…Дни шли однообразно. Тымкар хозяйничал по дому, шлифовал моржовые клыки. Тыкос воспитывал щенят, приучал лакать мясной отвар. Окрепнув, Сипкалюк готовила пищу, шила одежду, нянчила дочь.
Дули ветры. Однако многие охотники все же уходили во льды за нерпой. Тымкар томился: двадцать пять дней после рождения ребенка отец не должен заниматься промыслом. «Непонятный обычай, — думал Тымкар. — Кто выдумал его?» Сипкалюк нужно свежее мясо, а приходиться есть тухлое, добытое еще весной. Тыкос спрашивал отца, почему он не идет за нерпой. Тымкар молчал, хмурился, почти не выходил из землянки. Хорошо — хоть землянка своя! Спасибо старому Емрытагину и другим — помогли. Но как станет он жить? Жир кончается. Тагьек тоже не ходит на охоту, хотя у него и не родился ребенок. Все работает по кости. Хорошо Тагьеку: он привез из Нома муку и чай, табак и многое другое. Надо, однако, скорее кончать клык, нести его Тагьеку: он даст за изделие всего понемногу. Но заказ труден, быстро не выполнишь. Тымкар сидит, склонившись над работой. Ему жаль резать на части хороший клык, Странный Тагьек, все для американов старается. Делает ножи, пластинки с точками, маленькие шхуны с парусами, тонкими, как пузырь; песцов и лисиц с острой иголкой из кости, чтобы прикалывать к кухлянкам; какие-то палочки, маленькие плошки, белых медведей, моржей, нерп, охотников… А Тымкар бы лучше нарисовал на клыке ярангу, где он родился, брата, отца и мать, Тауруквуну, Кайпэ, хитрого и жадного Омрывкута, Кутыкая. Ох, много бы нарисовал Тымкар, чтобы потом, как тот таньг Богораз, он мог по рисункам все рассказать снова! Невольно Тымкар откладывает в сторону заказ Тагьека и тянется за другим клыком моржа, где уже нарисовал кое-что…
Дочурка, Тыкос и Сипкалюк давно спят. Щенята тоже спят, сбившись в один комок. Время от времени лязгает зубами Бельма. Горят два жирника.
Тымкар задумчив. Нет, он все-таки вытерпит, не пойдет на охоту до окончания запрета: разве можно рисковать жизнью дочери? Он помнит, что Кочак и его брату Унпенеру не разрешал ходить на промысел, когда у Тауруквуны родился ребенок. Но как же так? И сынок Тауруквуны и она сама все-таки погибли… Глаза Тымкара прикованы к работе. Поджав под себя ноги, он старательно разрисовывает клык. «Сколько раз, однако, Кочак говорил неправду. Слабый шаман. Напрасно слушаем…» Сейчас Тымкар так ясно представляет себе его, злобного, с вечно прищуренным глазом. Но ведь и другие шаманы не разрешают нарушать обычаи… Все чукчи поступают так, а дети все-таки нередко умирают… Ничего не может понять Тымкар. Утомленный, он засыпает, выпустив из рук клык.
Во сне перед ним сплошной вереницей проходят люди, события, встречи. Его лицо напряжено, зубы стиснуты. Вот Уэном. Отец одобрительно похлопывает его по плечу. «Плыви, сынок…» Больно видеть Тымкару печальные глаза матери. Но он видит и лежащий на ворохе товаров винчестер. Перед юношей Тымкаром — Тауруквуна. Она делает вид, что никогда не была его женой… Потом — тундра, брусника, ивняк, какая-то очень знакомая и очень милая девушка. Сердце Тымкара щемит. Как звать ее? У нее большие карие глаза, на щеках румянец. И вдруг — аркан! Сонный Тымкар судорожно ощупывает горло, пытается сбросить петлю…