— Сердце бьется, — ответила Дина сквозь марлевую повязку.
— Двери закрой на крючок.
Иван Лукьянович глубоко вздохнул, присел на секунду, огляделся, считая пульс больного. Попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.
Вымыв руки, Кочнев велел жене опрыснуть халат на нем спиртом. Потом в последний раз, уже машинально, оглянулся на открытую страницу книги и взялся за скальпель. Однако тут же положил его на место и начал смазывать вату хлороформом. Приторно сладкий запах распространился по комнатке.
— Ничего, ничего. Не бойся. Так надо, — уговаривал Иван Лукьянович больного, который заметался, пытаясь сбросить вонючую вату.
Вскоре старик уснул.
Несмелой рукой Кочнев вскрыл полость. Дина попятилась, схватилась рукой за грудь.
— Быстро, быстро, Дина!.. Зажимай!.. Уйдите от окна! — вдруг крикнул он, когда в комбате стало почти совсем темно.
Элетегин услышал голос тумга-тума и оттащил назад всех, кто прилип к окошку.
Чукчи испуганно шептались: «Разрезал живого человека…» «Зарезал старика!..» Элетегин и сам видел, что Ван-Лукьян делает что-то совсем непонятное. Ведь так поступают только с моржом, когда он убит на охоте. «Как можно резать живого человека? — думал он. — Почему отец не кричит? Разве не больно? Видно, очень сильный шаман Ван-Лукьян, если может так делать…»
Внезапно лицо хирурга стало совсем белым. Он заметил, что на лице больного все еще лежит кусок ваты, пропитанный хлороформом…
Иван Лукьянович поспешно убрал с лица старика маску.
— Как сердце? — тревожно спросил он Дину.
— Бьется, но слабо, Ваня, — глаза молодой женщины испуганно расширились.
Тем временем Иван Лукьянович продолжал операцию. Дина стояла рядом, выполняя отрывистые приказания мужа. Временами она испытывала приступы головокружения. Тогда старалась смотреть куда-нибудь в сторону.
Кочнев очень осторожно добирался уже до отростка слепой кишки.
Операция тянулась около часа. Кочневу она казалась бесконечной. Каждый раз, когда он разгибался, в спине ощущалась жестокая боль. На лбу выступил пот, хотя в комнатке было свежо. Мешала дышать марлевая повязка, сильный запах спирта и хлороформа пьянил. Иногда в глазах появлялись вереницы разноцветных кругов. Иван Лукьянович на секунду прерывал операцию…
В полости все время скапливалась кровь: зажимы действовали плохо и были неумело использованы. Дина торопила мужа, опасаясь, что старик умрет от потери крови.
Но вот наконец в тарелке на подоконнике появился вырезанный аппендикс!
Чукчи снова замелькали за окном, рассматривая «выброшенную болезнь».
Кочнев начал зашивать разрез, все чаще спрашивая:
— Сердце? Как сердце, Дина?
Сердце билось очень слабо. Видно, старик слишком много надышался хлороформа. Даже Дина вое чаще зевала, в конце концов ей стало нехорошо и она выбежала из комнаты. Иван Лукьянович тоже почувствовал себя странно слабеющим.
Никаких лекарств для возбуждения сердечной деятельности у Кочнева не было. Закончив операцию, он настежь открыл окно и дверь. В комнате сразу стало холодно: был конец октября.
Затем, в полном изнеможении, Иван Лукьянович опустился на кровать, покрытую белой простыней.
Лишь теперь он с удивлением заметил, что левое ухо больного сильно повреждено, а череп над ним почти оголен. «Как это я раньше не видел?» — устало подумал Кочнев, вспомнив рассказ Элетегина о схватке его отца с разъяренным раненым медведем.
Бледная, как лежащий на столе больной, вошла Дина.
— Что ты делаешь, Ваня? Простудится же он!.. — Она тревожно посмотрела на больного. — Встань, Ванечка. — Стянув с постели одеяло, она поспешно прикрыла им старика.
Иван Лукьянович снова стал проверять пульс.
— Надо бы перенести на постель, — сказал он.
Они вдвоем переложили старика на Динину постель.
Больной очнулся лишь к утру, и первое, что он увидел, — два улыбающихся счастливых лица, склоненных над ним.
Старик оказался на редкость крепким. Через десять дней он сам ушел в свою ярангу. А еще через две недели уехал с товарами купца в тундру.
Шаман не показывался из яранги.
Чукчи говорили между собой:
— Две руки дней, однако, не спал таньг.
— Живому человеку в живот влез, выбросил болезнь.
— Это так. Все видели.
— Старик говорит: «Спал я. Совсем не больно, однако».
— Какомэй! Шаман, что ли?
— Разве шаман может так?
— Как научился?
— Большим умом, видно, владеет!
— Никакой платы не взял…
— Он поступает, как настоящий человек.