Однако уже в первом поселении опасения его начали рассеиваться.
— Какомэй! Ван-Лукьян! — встретили там его. — Заходи кушать. Здравствуй.
Оказывается, его знали. Знали и тут, знали и в других селениях — до самого Восточного мыса. Да и как было не знать его чукчам и эскимосам: ведь сколько лет он прожил среди них…
Иван Лукьянович не торопился. Лечил, присматривался, беседовал, примечал. Лишь к весне он достиг мыса Дежнева.
Потом попал в Уэном.
В Уэном он вошел ранним утром. Люди еще спали. Его встречали лишь собаки. Здесь его внимание сразу привлек к себе домик, очень похожий на его собственное жилище. Иван Лукьянович направился к нему. «Кто бы мог тут жить?» Постучал. За окном мелькнула голова и скрылась. Вскоре на пороге показался заспанный чукча средних лет.
Его смуглое лицо выражало что-то недружелюбное и настороженное.
— Здравствуй, — первым поздоровался пришедший.
— И-и, — ответил владелец домика, не выказывая признаков гостеприимства.
Собаки целой сворой продолжали лаять на незнакомца.
Из яранг начали высовываться головы.
— Это Уэном? — спросил Кочнев, хотя в таком вопросе не было надобности.
— И-и, — также безразлично подтвердил заспанный чукча.
— А где яранга Пеляйме? — вспомнил Иван Лукьянович имя, названное ему Элетегином.
Чукча часто заморгал, оглянулся, как бы ища защиты…
— Откуда знаешь Пеляйме? — вместо ответа хрипло спросил Пеляйме, тоже не узнав таньга.
— Я лекарь из бухты Строгой. Элетегин мой тумга-тум. Он сказал мне: «Пеляйме — мой друг. Иди к нему».
— Элетегин? Какомэй! Энмина! — крикнул чукча. — Тебя Ван-Лукьян звать? — Он протянул руку. — Этти, здравствуй! Однако, Пеляйме — это я… — Он явно смутился, щеки его порозовели.
Дверь снова открылась, в нее несмело просунулась женщина.
— Энмина, это Ван-Лукьян. Он друг Элетегина!
«Так вот он какой, этот таньг?» — подумала Энмина. Она попыталась улыбнуться, гноящиеся веки тяжело приподнялись, за распухшими губами показались белые десны.
«Боже мой, она еще может смеяться!» — болью сжалось сердце медика. Голова женщины была покрыта струпьями, жесткие волосы слиплись, железы на шее распухли, за ушами бугрилась гноящаяся короста.
— Пойдем, пойдем! Вот яранга Пеляйме, — с достоинством сказал ее муж про свое жилище. — Га-гы! — пугнул он собак и пропустил гостя вперед.
На нешироких нарах спали двое нагих детей, слегка прикрытых оленьей шкурой. Оконная рама была затянута прозрачным пузырем. Здесь стояли грубый стол, печка и такие же, как дома у Ивана Лукьяновича, обрубки плавника вместо стульев. Казалось, кто-то снял план с его домика и построил здесь точно такой же.
— Ты был когда-нибудь у меня?
Пеляйме улыбнулся.
— Один раз. Ты забыл, и я забыл, однако, Я тоже не узнал тебя. Давно было.
— А кто построил этот домик?
— Василь. Вместе строили, Потом он ушел, Теперь здесь я.
— Устюгов?
Теперь стало ясно, что Устюгов построил это жилище по образцу домика Кочнева.
Руки Энмины оказались тоже в болячках. Но, чтобы не обидеть ее, гость отведал всего, что подавала хозяйка этими страшными руками, такими же обезображенными болезнью, как и лицо.
Пришел подросток, сказал, что Кочак зовет Пеляйме.
Шамана бесило, что таньг миновал его ярангу. А про пришельца уже спрашивают соседи… Какой же он шаман, если не знает всего раньше других!
— Вижу — слабым становится Кочак, если посылает, чтобы знать, — сузив глаза, проговорила Энмина.
«Какие слова говорит Энмина…» — Пеляйме покачал головой. У него с детства внедрилось в сознание, что шаманы — нужные люди. Они заставляют зверя подходить к берегам, поэтому чукчи благодарны им. К тому же они связаны с духами…
— Не нужно тебя, уйди! — бросила Энмина младшему сыну Кочака.
— А кто такой Кочак? — спросил гость.
— Лживый человек. Он такой же обманщик, как янки, — так называть американцев она научилась от Василия и Натальи.
Кочнев заинтересовался.
— Давно было. Таньг-начальник искал другого таньга. Однако его никто не видел из наших людей. Тогда стал Кочак собирать песцов. Потом Пеляйме узнал: обманул нас шаман. Себе забрал все. Деревянный вельбот достал за них. Еще прогнал Тымкара, — рассказывала Энмина.