С рассветом Кочнев собрался в путь.
— Ван-Лукьян, — сказал на прощание Пеляйме, — ты не сердись на нас, Ван-Лукьян! Мы верим тебе, Пусть придет Ленин и сделает хорошую жизнь, Плохо живем мы. Всего боимся. Ты смелый и сильный, ты мой тумга-тум, Ван-Лукьян!
Кочак и Ранаургин не успели привести в исполнение свой замысел.
Через полмесяца Кочнев достиг выселка, где жил старик Вакатхыргин.
Имена Пеляйме, Элетегина и многих других чукчей, упомянутые Иваном Лукьяновичем, несколько смягчили старика, который вначале и разговаривать с ним не хотел. Особенно расположило старого чукчу то, что таньг хоть и не видел, но слышал и хорошо отзывался о Тымкаре.
— Давно не видел. На острове, говоришь? — переспросил старик.
Понравилось Вакатхыргину и то, что таньг отлично знал язык чукчей. Уже одно это внушало к нему симпатию. Притом многое приходилось слышать и раньше о лекаре Ван-Лукьяне.
— Куда направился? — спросил Кочнева старик.
— Дальше не пойду. Весна. Заеду еще на остроз и — назад. Спешу в Славянск.
Иван Лукьянович рассказал Вакатхыргину, что в Славянске теперь совсем другая жизнь, другая, справедливая власть. Вакатхыргин слушал, но отношения своего ко всему этому не высказывал.
— На острове найди Тымкара. Скажи: скучает старик. Пусть приедет. Умру скоро, однако.
Иван Лукьянович оглядел его: рослый, широкоплечий, но видно, что старость берет свое. Спина горбится, слегка трясутся руки. В глазах видна усталость.
Поселок состоял всего из пяти яранг. Сейчас здесь были только женщины и малые дети. Все взрослые ушли охотиться на кита. Собственно, они уже убили его и теперь, подняв паруса, медленно буксировали огромную тушу к берегу. Об этом рассказал ему Вакатхыргин, глядя в море. Кочнев не видел там ничего. Подростки уже умчались в соседние поселения — оповестить о добыче кита. Пусть приходят к ним люди на разделку туши.
— Чем же вы убиваете китов? Ведь для такой громадины пушка нужна, — пошутил Кочнев.
Старик улыбнулся. Он сидел на высоком берегу у самого обрыва, наблюдая за морем. Иван Лукьянович присел на корточки против него. Кочнев еще не заходил в жилище, и его мешок и винчестер лежали тут же.
Старому китобою понравились открытый взгляд Ван-Лукьяна, его честные, пытливые глаза. «Нет, такой человек не может быть плохим», — подумал он.
Иван Лукьянович расспрашивал про китовую охоту.
— Сам я добыл, однако, семь китов, — наконец заговорил старый охотник.
— Под парусом охотились?
— Под парусом нельзя. Кит видит парус из-под воды. Целыми днями на веслах гоняемся, всю одежду снимаем: так жарко бывает.
Кочнев сел поудобнее.
— Идут! — отвлекся от рассказа старик, снова поглядев в море.
Действительно, теперь и Кочнев различил приближавшиеся один за другим четыре паруса.
— Хорошо. Много жира, много мяса будет, — улыбнулся Вакатхыргин.
— Значит, на веслах приходится?
— На веслах. Другие люди думают, что не смогут убить, боятся. Мы не боимся. Пусть кит ударит… Прямо иду на кита, хотя знаю: если ударит, то, как мне листок этот разорвать, — он сорвал узкий листок полыни, — так ему байдару разбить.
Вакатхыргин помолчал.
— Вот подплываем к киту… — старик вдруг оживился, глаза заблестели, как в молодости. Он стал жестикулировать, поднялся на ноги, приняв такую позу, как будто стоял в байдаре. — Так, так. Быстрее! — скомандовал он, и казалось, что он видит в воде кита, который вот-вот всплывет. Рука была занесена над головой.
Даже Кочнев почувствовал себя участником погони за китом.
Молча, левой рукой старик теперь регулировал действия гребцов. Но вот он весь напрягся и со страшной силой опустил занесенную над головой руку, как бы вонзая в гигантскую тушу дедовский гарпун и едва не свалившись за борт… Но тут же он резко попятился, опустился на землю и начал травить конец ремня…
— Скорей, скорей! — возбужденно кричал он.
Гребцы, судя по всему, должны были налечь на весла. Ивану Лукьяновичу казалось, что он видит, как кит вздрагивает и обрушивает на байдару поток студеной воды. Затем раненое животное погружается в море. Но поздно: длинный ремень от гарпуна в руках у Вакатхыргина, на ремне — воздушные пузыри.