Отпустив Амвросия и вернувшись домой, Тымкар не чувствовал удовлетворения. Вот он встретил рыжебородого таньга, теперь все знают, что Кочак и таньги-начальники — обманщики. Но разве этого достаточно? «Нет, дешевая плата!» — все чаще мысленно повторял Тымкар. Временами ему хотелось броситься на шамана, схватить его за горло и зарезать, как оленя. Однако он чувствовал, что и это будет все еще «дешевой платой». Но он также чувствовал, что больше не может жить по-старому, рядом с Кочаком, с чернобородым янки, с таньгами-обманщиками, с убийцей Гырголем. Ему хотелось что-то делать, как-то помочь себе и чукчам. Он чувствовал в себе новую силу, хотя и не знал, куда и как приложить ее.
— Почему у тебя печаль в глазах? — нежно спросила его Сипкалюк.
Тымкар не слышал ее слов. Он сидел и смотрел на пламя жирника, над которым закипал чайник. Крышка изредка приподнималась, как будто ее что-то выталкивало изнутри. Из носика вырывалась струя пара. Но вот крышка забилась, запрыгала, зазвенела, и стало слышно, как в чайнике бурлит кипящая вода.
— Тыкос, — окликнул сына Тымкар, — ты строй ярангу один. Учись. Пусть Пеляйме поможет тебе, а я пойду в бухту Строгую к Ван-Лукьяну.
Зная решительный характер мужа, Сипкалюк не стала его ни отговаривать, ни спрашивать о цели ухода.
— Я приготовлю тебе дорожный мешок, — сказала она и принялась за дело.
В бухте Строгой уже несколько месяцев было неспокойно.
В ночь, когда в Славянске свершился революционный переворот, руководители подпольной группы не арестовали бывшего правителя уезда барона Клейста, находившегося не у дел, и на следующий день он вместе с группой монархистов и белогвардейцев сбежал из Славянска.
Клейст понимал, что если ему удавалось находить общий язык с представителями временного и колчаковского правительств, то с большевиками это не удастся.
Вначале барон намеревался отсидеться у Берингова пролива до открытия навигации, чтобы затем перебраться в Америку. Но позднее, узнав об аресте ревкома, он решил связаться из бухты Строгой со своими заокеанскими друзьями и с их помощью удержать власть на Чукотке.
По пути в бухту Клейст встретил группу колчаковцев, которые присоединились к «свите» барона. Таким образом, в бухту Строгую их прибыло девять человек. Барон объявил, что он перенес сюда свою резиденцию, выдворил купца из его избы и устроил в ней «правление».
Когда Кочнев возвратился в бухту Строгую, там уже властвовал Клейст.
Чукчи спрашивали Кочнева:
— Ван-Лукьян, ты говорил нам, что летом начнется новая жизнь, Где же она, эта жизнь?
Иван Лукьянович объяснял им, что по всей стране идет гражданская война, что богачам помогают американцы, дают оружие, что в Славянске купцы и рыбопромышленники убили помощников Ленина и опять захватили власть.
— Убили?
— Да. Когда помощники Ленина были в яранге, купцы стали стрелять прямо в жилище.
— Какомэй… — качали головами чукчи.
— Они всех убивают, кто хочет новой жизни, — продолжал Кочнев. — Пришла пора нам взяться за оружие. Врагов только девять человек. Разве мы не можем связать их и установить справедливые порядки! Потом мы не будем пускать сюда американцев, поймаем Гырголя.
— Надо, надо! — громче всех отозвался Элетегин.
Иван Лукьянович приступил к организации вооруженного отряда, разослал несколько чукчей по соседним поселениям. По первому сигналу оттуда должны прийти вооруженные люди.
Вся эта работа проводилась в строжайшей тайне от шаманов, их приспешников, женщин, детей и дряхлых стариков. В бухте Строгой начальником отряда Кочнев назначил Элетегина.
Устюгов ждал парохода, чтобы всей семьей отправиться на Амур. Кочнев намекал ему, что если в бухте Строгой будет находиться барон Клейст, едва ли Василию удастся выехать, Ведь к барону он уже обращался однажды…
— Не возьмет капитан, буду на своей лайбе спускаться к югу. Хватит!
Видя настроение Устюгова, Кочнев не считал нужным вовлекать его в вооруженный отряд. К тому же Иван Лукьянович знал, что Василий всем делится с Натальей, советуется с ней, а уж это совсем негоже.
Наталья часто бывала у Дины. Через жену Кочнев знал, что Устюговы ждут не дождутся возможности выехать отсюда и, конечно, ничего не станут делать по устройству новой жизни на Чукотке. Собственно, Иван Лукьянович и не осуждал аляскинцев. Он понимал, что наивно было бы рассчитывать, что Василий станет вдруг революционером. Слишком тяжел на его душе груз прошлого, слишком мало он знает Россию. Аляскинец с удовлетворением отнесся к сообщению о свержении царя, но дальше этого революционность его мышления не шла. Однако Кочнев был уверен, что на Амуре, когда Василий устроится и поймет, что ему дала Советская власть, он будет драться за нее наверняка.