— У тебя, Тенеуге, есть большая байдара, но у тебя нет винчестера. Это верно?
Чукча огорченно покачал головой: да, это так.
— Мне «ужно отвезти товары на Вельму-реку, к Гырголю. Тому, кто их отвезет, я дам винчестер и патроны.
Тенеуге широко улыбнулся.
— Ты скажешь Гырголю, что его друг Джонсон отдает ему эти товары под пушнину будущего года. Я приплыву за ней на своей шхуне.
Тенеуге, конечно, согласился так легко приобрести винчестер, и тут же они отправились на склад. А к вечеру до бортов загрузили байдару товарами для Гырголя. На складе остались только заготовки и пушнина, приготовленные для вывоза в Штаты.
Чукчи мрачно смотрели на эти приготовления.
— Вот тебе и винчестер за двух песцов!
— Однако, Джон обманул таньга. Сказал — буду так торговать, а теперь все товары отправил Гырголю.
— Джон — «сильный товарами человек», он все может сделать.
— Джон говорит: совсем брошу вас. Живите, как хотите.
— Пусть уходит. Не надо его. Плохой человек. Обманщик. К тому же женолюбивый.
— Где товары тогда возьмем?
— Таньг Ван-Лукьян сказал — другие люди привезут товары.
— 1 Но когда это будет? И верно ли это?
— Разве ты не знаешь, что Ван-Лукьян — правдивый человек? Даже ребенок знает об этом!
— Новый закон жизни будет, сказал Ван-Лукьян. Бедняки станут лучше жить.
До самого вечера вспоминали чукчи все, о чем говорил им Ван-Лукьян.
…Прошла неделя. Тенеуге еще не вернулся, да Джонсон его так скоро и не ждал. Он списал по книгам товары, отправленные Гырголю, перенес в склад из личного хранилища в конце села тюк пушнины и теперь ждал лишь своего бывшего хозяина, а ныне компаньона, чтобы отплыть в Америку. Свою личную пушнину, утаенную от товарища по торговле, он хотел оставить здесь до будущего года, если не успеет ее продать на другую шхуну до прихода «Морского волка».
Однако раньше чернобородого к поселению подошла шхуна Эриксона. Олаф Эриксон постоянно торговал в Славянске, но не забывал и всего побережья, и Джонсон, обманывая компаньона, делал с ним свой личный бизнес почти каждую навигацию. Мартин и Олаф всегда теперь встречались, как старые друзья.
Несмотря на свои сорок восемь лет, Эриксон выглядел браво. Рослый, плечистый, сильный, он казался особенно цветущим рядом со щуплым, обрюзгшим и лысым Джонсоном, хотя тот и был моложе его на целых пять лет.
Как и всегда, друзья на всю ночь засели за столом в комнате Мартина, и хозяин поведал о «красном большевике», о предстоящем выезде, о своих планах — обзавестись шхуной и заняться контрабандной торговлей.
Олаф молчал.
Он о чем-то думал.
— Ты знаешь, Олаф, что-то мне страшно плыть с чернобородым. Думаю, подозревает он, что все эти годы я надувал его. Ведь только тебе продал на сотню тысяч. — Мартин уселся поудобнее. — Он всегда как-то странно смотрит на меня. Ты ведь знаешь, что я и раньше избегал подниматься к нему на борт, а если и случалось, то вот это, — он похлопал себя по заднему карману, — всегда держал наготове.
Эриксон наполнил стопку, выпил. Какие-то еще не совсем ясные, но заманчивые мысли зашевелились в его мозгу.
— Он подойдет за пушниной со дня на день, — продолжал Мартин.
Олаф раздумывал о том, что торговать, как видно, придется со значительными трудностями, раз большевики добрались сюда; его раздражало, что вместо поставщика Мартин намерен стать его дополнительным конкурентом. Боязнь Джонсона плыть со своим компаньоном наталкивала Эриксона на смелые мысли.
— Как ты думаешь, Олаф, если он догадывается, то не окажется ли наше с ним совместное плавание удобным для него случаем, чтобы рассчитаться со мной?
— Я сам боюсь его, Мартин. Глаза, бородища, весь его вид не внушают доверия. Ты прав. Он ведь вооружил пушкой «Морского волка» — ты знаешь? — Олаф помолчал. — Что ж, плыви со мной.
— Я никогда не сомневался в тебе, Олаф, но меня связывает его пушнина.
Эриксон снова умолк и снова надолго. В комнате было сизо от дыма. От нехватки кислорода лампа под потолком помигивала, За окном стоял полярный полумрак.
— Есть план, Мартин, — неожиданно заговорил Олаф, когда его друг уже было задремал, склонив голову на стол между бутылками, тарелками, банками.
— План? Какой план? — оживился Джонсон.
— Сколько ты припас «хвостов» для чернобородого?
— Три тысячи, а что?
— Они стоят денег… — задумчиво, как бы сам себе, заметил Эриксон.
Хозяин зажег потухшую сигару, поднял редкие брови.
— Ты оставишь письмо, что пушнину забрали большевики…
Джонсон встал.
— Это оригинально, — еще неуверенно откликнулся он. — А если он встретит меня в Штатах?