— Что?! — взбешенный судья вскочил с кресла, стукнул молотком по столу. — За оскорбление суда…
Но прежде чем он успел закончить свою угрозу, земляки подхватили Василия под руки и вытащили за дверь.
За порогом им открылась полярная ночь. Столбы холодного пламени стремительно взметывались в небо и тут же рушились, Снега вспыхивали и гасли.
Ровно через четыре дня судебный исполнитель описал избу и утварь Устюговых.
У дома собрались соседи, отец Савватий, детвора. Женщины увели почти бесчувственную Наталью. Кольки не было. Василий молчал. Ни тени растерянности не скользнуло по его суровому и обмороженному лицу. Что-то новое — решительное и жестокое — появилось во взгляде холодных серо-голубых глаз. Казалось, он внимательно наблюдал, насколько тщательно исполнитель накладывает на дверь избы красную сургучную печать. И только дед, присев на завалинку, качая седой головой, твердил, жалуясь неведомо кому:
— Жили сами по себе, и беда — не беда. Попутал нечистый с янками — вконец разорили супостаты.
Глава 19
У ВАНКАРЕМСКОЙ ЛАГУНЫ
Зима загнала Тымкара в поселение. В один из морозных дней он появился в Ванкареме.
На нем была еще летняя одежда, вытертая на локтях и коленях. Из проношенной пятки правого торбаса торчала стелька, сделанная из сухой травы.
За эти два года он заходил сюда не впервые. Да и раньше, еще при жизни отца, ему случалось тут бывать. Ванкаремцы знали Тымкара.
— Тымкар, это ты? — встречали его жители поселения, ежась в теплых одеждах из оленьих шкур.
— Откуда пришел?
— Этти! — приветствовали его у следующего шатра. — Ты, однако, замерз, заходи кушать!
Все яранги стояли вдоль берега моря, и Тымкар не мог миновать их стороной. Собаки предупреждали о появлении чужого человека, и любопытные чукчи выглядывали из жилищ.
— Ходят слухи, что Тымкар убил таньга, — переговаривались они.
— Шаман изгнал его из Уэнома.
— Какомэй! Тымкар?! — из яранги выглядывали женщины.
— Есть слухи, что он хотел взять уводом дочь Омрыквута.
— Каждому человеку нужна жена. У Тымкара уже взрослое тело.
Тымкар не слышал их разговоров.
— Что ж, в Ванкареме немало девушек…
— Тымкар, заходи! Ты замерз ведь.
В открытых настежь дверях фактории стоял Джонсон. Тымкар прошел мимо.
Ванкарем — большое селение. А юноше нужно было в другой конец, и он уже жалел, что не дождался сумерек: слишком много внимания привлек к себе. «Что думают они обо мне?»
— Пусть к нам придет, — краснея, говорила отцу Рахтынаут-Амнона.
— Зачем? У тебя есть жених по обещанию, — вразумлял ее отец.
— Тымкар, здравствуй! Каковы новости? — раздался голос из следующего шатра.
— Кто же носит летнюю одежду зимой?
— Тымкар — «одиноко живущий человек», — оправдывал его другой.
Морозный ветерок дул в лицо, струилась поземка.
— Что делал он все лето в тундре, если у него нет теплой одежды?
— Говорят, он убил таньга, проезжавшего здесь две зимы назад.
— Но кто знает, верно ли это?
— Этти! Заходи, — снова слышались гостеприимные приветствия.
Тымкар шел дальше.
— Он с бородатыми людьми плавал к американам.
— Его отец Эттой добровольно ушел к «верхним людям».
— Брат Унпенер погиб на охоте. Тауруквуна замерзла.
— Какая? — спрашивала жена плечистого чукчи.
— Кто же не знает Тауруквуны из Энурмино!
— Какомэй! Откуда пришел он?
— Тымкар, здравствуй! — ласково кивала ему молодая красивая чукчанка.
— Пошла в ярангу! — зашипел на нее ревнивый муж, и они оба скрылись в шатре.
— Кстати пришел он, пурга будет.
— Чем же он рассержен, что ни к кому не заходит?
— Он, видно, идет к Вакатхыргину. Разве вы не знаете, что он всегда заходит к нему?
— У Вакатхыргина молоденькая дочь. Джон-американ поменял ей имя: теперь ее зовут Мэри, Не из-за нее ли он идет туда?
— Ты, однако, многоговорливая бабенка, Иди в ярангу!
— Тымкар, этти!. — седой чукча выходит к нему навстречу, берет за плечи, вглядывается в обмороженное лицо. — Ты пришел, Тымкар? — и ласково подталкивает его ко входу в ярангу.
Суровость исчезает с лица юноши. Вслед за хозяином он входит в наружную часть жилища, замечает торчащую из проносившейся обуви стельку, вытаскивает ее, обтирает рукавом иней с ресниц, снимает шапку.
Собаки недоверчиво обнюхивают гостя. Тот ощупывает онемевшие щеки. Старик молча глядит на него, такого же рослого, как он сам, ожидая, когда гость отряхнется от снега.