Тем временем, мы продолжаем болтать. Халиль только что закончил изучать право в израильском университете. На одном из лучших юридических факультетов страны, как он объясняет.
После полудня, сообщает он, сюда должны приехать от пятнадцати до двадцати молодежных представителей, чтобы на месте стать свидетелями ужасной жизни Халиля и его друзей. Они только что приехали на эту землю из Германии, поясняет он мне. Как немец-Тоби, я, безусловно, горжусь своими немецкими коллегами, проделавшими весь путь сюда в 2013 году ради того, чтобы посмотреть на напечатанную компьютером бумажку от 2006 г., предупреждающую о предстоящем выселении бедуинов из бараков.
Теперь после того, как мы уже посмотрели на дом Халиля снаружи, мы возвращаемся в офис "Адала". Во время поездки Халиль рассказывает об ужасных экономических условиях, в которых живут бедуины. В какой-то момент его прерывает телефонный звонок. Он вытаскивает iPhone, чтобы ответить.
Мерседес и iPhone в сочетании с юридической степенью израильского университета являются вернейшими признаками бедности. Что за театр абсурда, думаю я про себя, а ведь мы только в первом акте пьесы. Интересно посмотреть, как будет развиваться ее сюжет дальше.
Мы болтаем, я и Халиль.
Я прошу его объяснить, в чем его реальные жизненные проблемы. Если он считает себя израильтянином, говорю я, он действительно может жаловаться на государство и выдвигать требования обеспечения равных прав и равных невзгод. Но если он считает себя палестинцем, как же он требует, чтобы государство считало его своим гражданином, когда он сам себя не рассматривает гражданином этого государства?
— Я палестинец, потому что у меня палестинские корни, — говорит Халиль, — я горжусь тем, что палестинец.
— Вам есть, чем гордиться. Палестина — прекрасное государство.
Халил возражает против термина "Палестина", так как, по его словам, нет государства под таким именем.
Я прекрасно понимаю Халиля. Если Палестина существует, то борьба закончилась, деньги, текущие в НПО, высохнут, и его главный жизненный двигатель замрет. Но я не говорю ему этого, иначе он прыгнет на меня и наш разговор закончится на месте. Поэтому я задаю ему иной вопрос.
— Почему всюду на входных дверях палестинских правительственных зданий есть таблички "Государство Палестина"? Что же, палестинцы лгут и обманывают?
Халилю это не нравится. Ясно, что он не посещал Палестину много лет.
Халиль не единственный возражающий против моего употребления термина "Государство Палестина". Любительницы мира на заднем сидении автомобиля тоже против использования термина. "Палестины нет, — утверждают они, потому что Палестина оккупирована. И, как, наверное, мне следовало предвидеть, Мишель не собирается позволить мне отвязаться, она тявкает и ноет, как старая еврейка из Бронкса. Медленно, но верно, она начинает действовать на нервы опытному агенту. И знаете что? Я ей об этом сообщаю.
* * *
Вам нельзя, повторяю, нельзя критиковать любителей мира. Они обладают монополией на сострадание и истину. И они жестко отстаивают основное право человека на выражение своего мнение без того, чтобы кто-то смел вставить слово, когда они говорят.
Я не люблю, когда мне приказывают, и сыплю соль на самые, как мне кажется, чувствительные раны Мишель, ее методы расследования, которые я называю, смехотворными.
Мишель, образованная, воспитанная француженка из Европы, кричит мне:
— Если вы отождествляете себя с ШАБАКом, это ваша проблема! Я не палестинка и не опущу перед вами голову! (ШАБАК это служба внутренней безопасности Израиля, известная также как Шин Бет)
— Кто вам сказал, что я отождествляю себя с ШАБАКом?
— Вы ведете себя как ШАБАК. Вы допрашиваете, как они. Вы такой отвратительный, что я не могу больше удерживаться. Я и мои друзья европейцы не будем терпеть ваше колониальное правление!
— Вы назвали меня отвратительным?
— Уродом! Вы уродливый человек. Вы ужасный человек.
— Я вас понимаю. Ни одна француженка не может терпеть колониализм. Французы, как свидетельствует история, никогда не были замешаны в колониализме. Ни одна европейская страна никогда не была справедливей, чем Франция, за всю историю.
Мишель не может остановиться.
— Вы колонизатор, привыкший господствовать, — продолжает она.