— Колька, это чего же… он тебя в подпаски берет? — шепотом, словно боялся, что их подслушают, спросил Олег Шажков.
— Как видишь.
— А почему?
— Не знаю.
— Так уж и не знаешь? — скептически прищурился Олег. — Моя мамка с ним насчет меня говорила, так он почему-то не взял. Сказал: «Пускай подрастет». А я тебя на целую голову выше…
Олег подошел к Кольке, встал к нему спиной и вытянулся.
— На голову, — подтвердили мальчишки.
— Вот видишь, — уже несколько обиженно, что ему предпочли Кольку, сказал Олег. — Но вообще-то я тебе не завидую. Целыми днями будешь за коровами бегать. Да и не получится у тебя ничего. Ты ведь ангиной месяц болел. А там целый день под дождем… Наверно, твой отец его упросил. С твоим отцом даже председатель считается.
— Никто с ним не говорил. — рассердился Колька, махнул рукой на прощанье и по тропинке направился к своему дому.
Весной уроки делать тяжело, а если знаешь, что впереди ждет тебя интересное дело, то… Колька любил математику, но три раза ошибся в примерах: покряхтел-покряхтел, но взял новую тетрадь и все переписал начисто. Отобедал и вылетел на улицу. Добежал до дороги и остановился. Знал, что из окон за ним наблюдают приятели, и как-то несерьезно было нестись вприпрыжку. Еле сдерживая себя, он зашагал вперевалочку, а чтобы выглядеть еще более взрослым, заложил руки за спину, как колхозный бухгалтер Трофим Ананьевич.
Дом дяди Акима стоял почти на самом краю села. В отличие от других домов он был без резного палисадника и огород за ним не был огорожен частоколом. Кроме картошки, свеклы, брюквы да моркови дядя Аким ничего не сажал, а потому считал, и огораживать ему нечего.
Колька поднялся по крутым ступеням крыльца, дернул за кольцо в двери — она с легким скрипом отворилась. Колька шагнул в полутемные сенцы.
В избе навстречу ему поднялся Полкан, лежавший в углу на пестром половике.
— Ты, брат, проходи, проходи, будь как дома, — через тонкую дощатую переборку донесся голос дяди Акима.
Полкан вышел на середину избы и не спускал с него зеленоватых, светящихся глаз.
— Полкана не бойся. Он, конечно, вашего брата не ахти как жалует. Дразните вы его, когда на заборе сидите, но он зла не помнит. Раздевайся и проходи к столу. Я тут один хозяйничаю. Жена к сыну в гости укатила.
Колька разделся, но от порога — ни шагу. И только когда дядя Аким вышел из кухни, то бочком, бочком мимо Полкана проскочил к столу и сел на необычный стул, сплетенный из прутьев. У стены стоял такой же плетеный диван.
Полкан насмешливо проследил за Колькой и снова прилег в углу.
— Плести кнут — наука хитрая, — пастух вытащил из гардероба связку тонких ремешков. — Тяжел будет — намаешься. Легок — хлопка не будет, а значит, коровы не зауважают…
Колька первый раз попал в избу пастуха и с любопытством осматривался. В красном углу висели Почетные грамоты в рамках, сплетенных из тонких белых прутиков, чуть повыше — большой изогнутый рог. Все в округе хорошо знали его голос. И хоть парни посмеивались над дядей Акимом, что пора бы ему новый, «электронный» рог завести, он со старым не расставался. Конечно, сейчас редко кто просыпает: у всех будильники, часы. Но каждое утро пастух выходил на крыльцо и трубил в рог. Многие мальчишки просили у него «хоть разок дунуть», но он не давал. «Эта штука для музыки. Для баловства вам пианин напокупали», — говорил дядя Аким.
— Что глядишь, брат? Нравится? Этот рог мне от отца достался, — пояснил дядя Аким. — Он, правда, в Каменке коров пас. Я тоже там работал. Но теперь в Каменке остались четыре старухи. Все едут сюда, в Ивановку. Оно и понятно: электричество, газ, водопровод. А вот рог, как был рогом, так рогом и остался, и ничем его заменить нельзя. Но пока про него забудем. Я тебе, брат, в поле на нем играть поучу. В избе у него совсем не та музыка. Ей простор нужен. В поле рожку колокольчики и жаворонки подпевают… Ну-ка, посмотри на мой кнут…
Дядя Аким принес из кладовки тяжелый ременный кнут. Он был настолько искусно свит из тонких ремешков, что Колька, первый раз державший его тугие кольца в руках, невольно залюбовался тонкой работой. Говорят, что кто-то из дачников просил пастуха продать кнут для музея, предлагал ему сто рублей, но дядя Аким даже слушать не захотел.
И вот теперь Колька держал этот кнут в руках. У самой ручки, коричневатой, с разводами, отполированной ладонью почти до зеркального блеска, он был толстый, тугой. Желтые ремешки сходились в блестящее кольцо, которое соединяло их с ручкой. Для красоты к кольцу были привязаны две пушистые кожаные кисточки. От кольца кнут шел на конус и заканчивался хлопкой — белой веревочкой, скрученной из конского волоса. Ее конец был распущен. При ударе кнута она-то и производит оглушительный хлопок, которого боятся даже волки.