Проснулся Колька от того, что чья-то рука цепко трясла его за плечо.
— Сейчас, сейчас, — Колька ускользнул под теплое одеяло.
— Вставай, сынок, пора, — узнал он голос отца, мгновенно вспомнил, что у него сегодня первый выпас.
— Сколько время? — Колька испуганно слетел с кровати.
В комнате было сумрачно. Окно чуть лиловело от жидкого утреннего света.
— Рано еще, рано, — Василий Петрович погладил сына по всклоченной голове. — Умойся. Позавтракай поплотнее. Весь день на ногах будешь. Я тоже когда-то подпаском был. Первый выпас — самый трудный. Коровы к порядку еще не привыкли. За ними только гляди да гляди…
— Ты пас коров? — не поверил Колька.
— Чего ж тут такого? Раньше их все по очереди пасли. Так что вся Ивановка в пастухах перебывала, — засмеялся отец.
Колька умывался — спешил, завтракал — спешил и чуть было не опрокинул кружку с молоком. Он то и дело посматривал на часы.
Мать горкой сложила на стуле фуфайку, шерстяные носки, лыжный костюм. Зори еще были холодные, и она опасалась, как бы сын не застудился с непривычки. Колька натянул резиновые сапоги, свитер, повесил на шею фляжку, а на локоть, как это делал дядя Аким, надел свитый кольцами кнут.
— Вот тебе рюкзачок с провиантом, — отец накинул ему на плечи лямки рюкзака, осмотрел сына со всех сторон. — Ну, с тебя хоть картину пиши.
— Все бы тебе шутить… — хотя замечание отца и польстило, Колька насупился. — Пора мне…
— Рано, еще. Темень на улице! — встрепенулась мать. — Дядя Аким пойдет, услышим.
— У нас с ним особый уговор есть. — Колька поглубже нахлобучил кепку и вышел на крыльцо.
Холодный белый туман, наползавший от речки, густой пеленой, укрывал огород и соседние дома. Деревня еще спала. И казалось, что вокруг — ни одной души. Колька прислонился к перилам, поежился от сырости, заползавшей под фуфайку, и сторожко прислушался к чуткой предутренней тишине. В огороде сорвалась с ветки проснувшаяся пичужка, и несколько крупных капель росы сочно шлепнулись о мокрую землю.
Опасаясь, что не услышит заветного звука пастушьего рога, Колька, бесшумно ступая, спустился с крыльца и вышел на дорогу. Словно рельсы, серели на ней две наполненные водой колеи.
«Дядя Аким не должен проспать… Может, выпас отменили?» — встревожился Колька.
Он подошел к окнам дома, провел пальцами по мокрому голубому наличнику и испуганно отшатнулся — до того резким и пронзительным был скрип. После него тишина стала еще более глубокой, почти осязаемой.
Вдалеке, похожий на крик ночной птицы, возник голос пастушьего рога.
«Он!» — Колька до звона в ушах вслушивался в наступившую тишину.
Рог пропел легко, раскатисто:
Колька не раз слышал эту старинную русскую песню от дяди Акима, но утром, на улице, она звучала по-иному, и он невольно заслушался.
В голосе рога появились нотки озабоченности; он дважды повторил:
«Он же меня зовет!» — вспомнил Колька, что по уговору должен ответить. Дядя Аким не услышал его рожка, вот и обеспокоился.
Колька прижал мундштук рожка к губам и, опасаясь, как бы не дать петуха, подхватил песню:
Рог дяди Акима обрадованно загудел:
Деревня ожила: заскрипели петли дверей, замычали коровы, которым не хотелось покидать теплый хлев в это раннее студеное утро.
— Коля, ты за Ночкой в оба глаза смотри, — сказала мать, похлопывая по боку черную корову с белой звездочкой во лбу.
Ночка остановилась, удивленно склонив голову набок, посмотрела на Кольку, трубившего в рожок. Наверное, не признала, осторожно обошла и остановилась прямо в луже, посреди дороги.
— А ну, пошла! — Колька строго прикрикнул на Ночку.
Она узнала его голос и ответила недовольным мычанием: чего раскричался, как хозяин? Мал еще!
Из пелены тумана одна за одной выплывали коровы. Сотрясая округу, заревел бык Орион. Колька выронил рожок из рук и опрометью кинулся к крыльцу.