Убеждения Фигурских были таковы, но поступил он иначе. Теперь, много лет спустя, Антон Валентинович не жалел об этом. Он вообще ни о чём не жалел! «Человек-акула» звали его в бизнесе. Да, он был акулой. Вернее, стал акулой тогда, давно, когда маленький и уродливый мир приучил его сражаться за еду и постель, сражаться не просто, а насмерть.
Но, как у всякого одушевлённого и неодушевлённого предмета, была и у этого человека-акулы своя, никому не ведомая таинственная тень. Вот она-то и не хотела мириться со статус-кво. По ночам нежно распевала на ухо Антону Валентиновичу ласковые колыбельные песни, шептала прозрачной водой ручья, шумела прохладой дубовой рощи и звала, звала, звала. Звала туда, в мир огромный и красивый, откуда много лет назад пришлось ему уйти. А может, всё-таки не уйти? Может, струсил он, сбежал, не захотел, побоялся вступиться за него – за огромный и красивый?!
Собственная тень стала терзать монстра ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Не сразу пришло к нему тяжёлое решение. Но в последние годы борьба с самим собой измучила Фигурских. Словно шалая весенняя вода подмывает в разлив жалкую саманку, так и она подмыла выстроенный Антоном Валентиновичем жизненный уклад. Всё на свете обрыдло ему, стало в тягость.
И вот теперь, как итог, прошедшей ноябрьской ночью всё кончилось. Не стало Антона Валентиновича Фигурских – человека-кошелька, человека-акулы. Он остался там, позади, в руинах сожжённой дачи. Теперь, в предрассветный утренний час, управлял бежевой «семёркой» самый настоящий из всех настоящих Павел Павлович Зайцев. Он – то есть я – направлялся туда, откуда и появился пару десятков лет назад.
Это было моё второе превращение.
Несмотря на довольно щедрый жизненный опыт, я, как и в первый раз, нёсся в неизвестность. Разница состояла лишь в том, что тогда ехал на попутке и был гол как сокол, а сейчас – на своей машине и имел неограниченные финансовые возможности. Да-да, я уже понял, к чему прикатилось колечко! Вот поэтому, не желая выскалить зубы от голода и холода где-нибудь под забором, прихватил из прошлой жизни лишь одно – неограниченные финансовые возможности. Слишком долго рассказывать как и что, поэтому пусть это пока что останется маленькой тайной, такой же, как вся моя прошлая, настоящая и уж, конечно, будущая жизнь.
Сутки провёл я в пути. Сорок два года – не семьдесят, но усталость давала о себе знать. Тем более что сразу за Тамбовом заморосил противный мелкий дождик, и трасса покрылась тонкой плёнкой льда.
Я отключил радиоприёмник и вёл машину, сидя как на иголках. В таком состоянии сильно рисковал. Поэтому, высмотрев у ближайшего поста ДПС свободное место парковки, остановил автомобиль и, повернув ключ в замке зажигания, уткнувшись головой в руль, моментально уснул.
Меня разбудил толстый сержант милиции, постучав о стекло полосатым жезлом. Буркнув что-то, очевидно, связанное с его фамилией, запросил документы.
Сонный, достал я барсетку.
– Документики в порядке, гражданин водитель. Только вот машина новая, а номерков транзитных нет. Нарушаем правила?! – Холодный, хищный взгляд заскользил по мне и по салону автомобиля.
Я знал об этом упущении, потому что сержант был уже четвёртым сотрудником ГИБДД, которому за время пути мне приходилось врать.
– Да ладно, командир, – опять ответил как можно спокойнее. – Заглянул к сестрёнке в Каширу, так её сорванцы попросились поиграть в машине, ну и по незнанию разнесли транзитки в клочья. Вот подвели племяши так подвели!
Зачуяв поживу, сержант бодро вздёрнул рыжими усами:
– Пройдёмте на пост. Придётся заплатить штраф.
Во-первых, неимоверно хотелось спать, а во-вторых, ну не желал я, чтобы был составлен какой-то там официальный протоколишко, чтобы кто бы то ни было, когда бы то ни было смог зафиксировать, что Паша Зайцев ездил в такой-то день по такой-то федеральной трассе. Поэтому очень дружелюбно улыбнулся и спросил:
– Сколько?
– Триста рублей…
– Ладно, держи пятьсот, командир, только дай поспать. Хорошо?
Толстый слегка замялся, но шуршащая в моих руках купюра словно загипнотизировала его. Уже через две секунды она очутилась в кармане сержанта, причём я даже не совсем сообразил, как у такого громилы получился столь изящный фокус-покус.