Занимаем оборону возле монастыря. Когда отступали, все смешалось. Но вот роты и батальоны, страшно поредевшие, опять слились в боевые единицы. Из нашей роты едва ли составишь теперь взвод.
В наскоро отрытом окопе лежу вместе с Василием Блиновым.
— Здорово нас потрепали, — бурчит Василий и, наклонившись над моим ухом, продолжает уже шепотом: — Кажется, Царин остался в Новгороде. Мы бежали сначала рядом, потом он отстал. Когда я оглянулся, он юркнул в один из домов на окраине.
— Так это же плен!!!
— И я так думаю. Не понимаю только, как он решился на это, сволочью стал?
— А ты не ошибся?
— Категорически не утверждаю. В те минуты черт знает что могло померещиться. Пожалуй, я ошибся. Да, да, просто померещилось. В этом я уварен.
Подходит политрук Кармелицкий. Хмурый, злой, неразговорчивый. Усаживается на могильной плите, широко расставив ноги, молчит, попыхивает папироской, спрятанной от дождя в кулак.
Дождь не прекращается. Незаметно вечер переходит в ночь.
— Дайте кто-нибудь хоть кальсоны, — раздается в темноте голос Степана Беркута. — Неудобно так, да и холодновато…
Кальсоны для Степана находятся.
— После войны возвратишь, заказной бандеролью вышлешь, — смеется боец, выручивший Степана.
— Новые куплю, да еще галстук в придачу, — отвечает Беркут.
Все погружено в кромешную темноту. Над головами шумят вековые липы, потоки дождя хлещут но могильным плитам, барабанят по цинковой монастырской крыше.
Василий Блинов трогает меня за плечо.
— Перекусим что ли?
— Стоит ли возиться, смотри, как льет…
— Не обращай внимания. Подкрепиться надо, иначе богу душу отдашь…
Мой друг возится с вещевым мешком.
— Надрывай меня и себя плащ-палаткой, чтобы еду не замочить, — приказывает Василий.
Слышен скрежет ножа о жесть консервной банки.
— Товарищ политрук, — говорит в темноту Василий, — присаживайтесь к нам, перекусим малость.
Политрук Кармелицкий приподнимается с могильной плиты, шуршит одубевшей плащ-палаткой, подходит к нам.
— Что у вас тут?
— Консервы.
— Не откажусь.
— Тогда идите к нам и берите ложку, — предлагает Блинов. — У меня есть чем и согреться…
— Где добыл? — спрашивает Кармелицкий.
— В первый день, как вошли в Новгород. В разбитом винном погребе наполнил флягу. Берег для особого случая. На войне всякое бывает, порой и эта жидкость очень необходима человеку. Вот и не грех принять небольшую порцию, чтобы согреться.
У Блинова припасен для такого случая небольшой металлический стакан. Пьем по очереди.
— У тебя и сухари не промокли, прямо колдун, — замечает политрук.
— Вещевой мешок под животом держал, — поясняет Василий. — Война войной, а про харчи не забывай.
— Это верно, — соглашается Кармелицкий. — Вижу, человек ты хозяйственный, аккуратный. Все припасено у тебя.
— Без этого нельзя. Воевать не на один день собрался. Налегке по фронтовым дорогам не пройдешь…
— И это правильно. Кстати, нет ли спичек? Мои размокли.
— Найдутся, товарищ политрук. Держите коробку, она в пергаментную бумагу завернута. Сухонькая, как из магазина.
Политрук зажигает спичку. Огонек на мгновение озаряет крохотное пространство под плащ-палаткой, наши головы, склоненные над остатками скромного ужина. Защищены от дождя только головы. Остальное — плечи, спина, ноги мокнут под проливным дождем. Он барабанит по плащ-палатке, по нашим спинам. Дождевая вода хлюпает под животом и грудью, холодит тело.
Где-то в темноте, как хлопок мухобойки, раздается приглушенный пистолетный выстрел. Кто-то бежит в нашу сторону, хлюпая сапогами. Человек останавливается возле нас, натуженно, хрипло дышит, отодвигает край плащ-палатки, которой укрыты наши головы. В лицо бьют колючие струи дождя.
— Товарищ политрук, пойдемте, — зовет Степан Беркут. — Случилась беда…
Кармелицкий вскакивает.
— Что произошло, товарищ красноармеец?
— Техник-лейтенант Воробьев застрелился, — вполголоса сообщает Беркут.
— Не говори глупостей!
— Сам видел. Прямо в висок…
— Только тише, без шума, — предупреждает Кармелицкий.
Бежим, спотыкаясь на могилах, за Степаном Беркутом.
— Здесь, — произносит Беркут, останавливаясь.
Кармелицкий зажигает карманный фонарь. Его слабый, неровный свет с трудом пробивается через густую сетку дождя, ложится масляным пятном на землю, выхватывает из темноты высокую могилу и распростертого на ней человека. Воробьев лежит на спине, широко разбросав руки. В правой — крепко зажат наган, в левой — пучок влажной травы. Лицо у командира взвода восковое, в мелких морщинках, губы полуоткрыты. Капли дождя падают на лицо, смывая кровь, которая сочится из небольшой рамы на правом виске.