— Вижу, ты книголюб, — замечает старший политрук.
Беседуем о литературе, говорим о любимых писателях.
— А ведь тебя, Климов, я просватал, — нарушая ход беседы, сказал вдруг Кармелицкий. И тут же пояснил: — В дивизионной газете работать будешь. Новый редактор прибыл. Человек, говорят, крутой, но толковый. Сделал всем разгон, новых людей набирает. Вот и порекомендовал я тебя в дивизионку. В политотделе согласились.
— Значит, в тыл, подальше от передовой и друзей?
— Почему такое постное лицо и такой тон? — дружелюбно смеется Кармелицкий. — Нет, братец, не в тыл. Все время на передовой будешь, с друзьями никто тебя не разлучает…
Прощаемся.
— Ну, ну, не вешать носа! — басит старший политрук. — Все будет в порядке. Возвращайся в батальон и захвати нового командира роты. Он сейчас в штабе, ждет попутчика.
Возвращаюсь на передний край вместе с новым командиром роты. Он невысок ростом, широкоплеч. Одет в новенькую шинель, на которой не разгладились складки, образовавшиеся от долгого лежания на армейских складах. Шинель сидит как-то не по-военному, да и походка старшего лейтенанта Полякова сугубо гражданская: шагает, переваливаясь с боку на бок, носок сапога не вытягивает и не выбрасывает рывками вперед, как это выработалось у кадровых командиров. Лицо открытое, простое, ничем не примечательное: скулы немного широки, маленький нос приплюснут, низкий лоб разрезают вдоль две большие и глубокие морщины, которые никак не идут к моложавому лицу.
Старший лейтенант протягивает пачку «Казбека»: значит, прибыл новый командир из глубокого тыла. Встречаемся взглядами. Глаза у Полякова внимательные, строгие. Они светятся сейчас дружелюбием и настороженностью.
Идем быстро. Поскрипывает под ногами сухой, как крахмал, снег.
— Кстати, что случилось с вашим прежним командиром роты? — спрашивает старший лейтенант.
— Его снял вчера немецкий снайпер.
— Убит?
— Наповал.
— Но может быть, не снайпер, а просто шальная пуля?
— Именно снайпер. Завелся один на нашем участке, покоя не дает…
— Разве у нас нет своих снайперов?
— Мы, танкисты, к пехотинскому ремеслу еще не приобщились.
— Вы думаете, что снайпером может быть только пехотинец?
Не дождавшись ответа, старший лейтенант задает новые вопросы: есть ли в роте коммунисты, много ли комсомольцев, что представляет рота по возрастному составу. Не успеваю отвечать.
— Скажите, а воевать страшно?
Этот вопрос ставит меня в тупик. Зачем командиру спрашивать у своего подчиненного о таких щекотливых вещах? Может, это шутка?
— Я вас спрашиваю серьезно, — поясняет старший лейтенант. Глаза его по-прежнему светятся дружелюбием, на открытом лице — мягкая, располагающая к себе улыбка.
— Мой вопрос кажется вам странным? — продолжает новый командир роты. — Но для меня он — новинка. Ведь я-то еще на переднем крае не был. Признаться, вовсе не знаю, как люди ведут себя на войне. Об этом читал только в книгах. Думаю, на войне бывает иногда все-таки страшно.
— Всякое бывает…
— И умирать никому не хочется?
— Жизнь каждый любит.
Ловлю себя на мысли: будь я командиром, я не решился бы вот так откровенно признаться своему подчиненному в том, что я еще не нюхал пороху, не спросил бы у него, страшно ли воевать. И все же откровенность старшего лейтенанта подкупает.
Вечером в нашем блиндаже людно. Новый командир роты знакомится с бойцами, коротко рассказывает о себе. Работал до армии секретарем райкома комсомола на Алтае, был заядлым охотником, стрелял белку только в глаз, чтобы не испортить шкурку. Потом долго расспрашивает о немецких снайперах, о том, где они выбирают огневые позиции, в какое время суток действуют более активно.
— Это плохо, что у нас нет своих снайперов, — говорит старший лейтенант Поляков. — Стало быть, мы обороняемся пассивно. Не так надо действовать. Нам нужно иметь в каждом батальоне десятки снайперов, чтобы немец головы не поднял. Надо учиться.
— Кто будет учить? — подает голос Степан Беркут.
— Я научу!
— Но у нас нет винтовок с оптическими прицелами.
— Будут такие винтовки.
— Тогда я первым начну учиться! — заявляет Степан Беркут.
Лицо Полякова тронула едва заметная усмешка.
— Вас, товарищ красноармеец, немецкий снайпер за сто верст обнаружит.
— Почему так?
— Рыжая борода выдаст.
В блиндаже раздается хохот.
— Виноват, товарищ старший лейтенант, недосмотрел, нынче же побреюсь, — говорит Беркут.