— Но там уже другой полк, товарищ Беркут. Разве не хочешь, чтобы нас поддержали танки?
— Сам танкист и часто мечтаю, чтобы вот не на животе по снегу ползать, а сидеть в броневой машине, мчаться с ветерком на поле боя. Сам хочу, чтобы танки нас поддержали. Только все же пусть они у соседей действуют. Там лучше. Мы не обидимся.
— Спасибо за добрый совет, товарищ Беркут. И я так думаю, что танкам здесь не будет простора. Счастливо вам оставаться, орлы!
— До свидания, товарищ майор!
Мы уже собрались ползти дальше, когда нас остановил голос Медведева.
— Хочу вам еще одно слово сказать, товарищ майор. Только не обижайтесь. Нехорошо, что вы здесь, вам беречь себя надо, за всех вы в ответе…
— Не беспокойся, Медведев, я завороженный, никакая пуля не возьмет.
— Зря шутите. Неровен час, недалеко и до беды…
— Ты не каркай, пустая твоя голова, — обрывает Медведева Степан Беркут.
Ползем дальше. Окоп Григория Розана. Молдаванин скорчился в три погибели. Время от времени он снимает рукавицы и согревает пальцы дыханием. Зубы выбивают дробь. Лицо почернело, губы потрескались.
— Холодно, товарищ Розан?
— Разве это холод, товарищ командир?! У нас в Молдавии под петров день — вот это холод.
— Ты думаешь, я святого Петра не знаю и не ведаю, когда этот праздник бывает? Ведь летом отмечают старухи святого Петра, так что ли?
— Правильно, товарищ командир.
— Значит, холодно?
— Так точно.
— И огня негде разложить?
— Я о Молдавии думаю, и вроде теплее становится.
— Хорошо делаешь, что о родных краях думаешь. Они и есть тот огонь, который согревает солдата. Края твои хороши?
— Ой, как хороши! — нараспев произносит Розан. — Небо синее, виноград, солнце, а девушки — вроде молодого вина — глянешь, и кровь в жилах стучит.
— Ты женат?
— Не успел, товарищ командир! Хорошая девушка осталась в селе.
— Зовут-то как? — живо интересуется Кармелицкий.
— Мариулой.
— Красивое имя, вроде нашей Марии. Вот побьем фашистов и вернешься к ней.
— Обязательно к ней. Потом к вам в гости приеду с Мариулой и дочкой.
— Зачем же с дочкой? Может, сын родится.
— Хочу дочь. Она уважительней. Да и солдатской доли не испытает, на войну не пойдет.
— Разве горька эта доля? Разве горька война?
— Незавидная доля, а война — не мать.
— Но вот воюешь, храбрым солдатом являешься.
— Я мужчина, мне положено воевать. Воюю я по собственному желанию, потому что нельзя мне не воевать. Не буду драться — всю жизнь батраком прохожу, и Мариула батрачкой промается. Знаю я, на что немцы замахнулись.
— Молодец, товарищ Розан, что так понимаешь эту войну. Вот закончится она, тогда, быть может, и я к тебе в гости приеду. Хочу взглянуть на твои края.
— Приезжайте, дорогим гостем будете. Запишите адрес. Всякое случается: может, ранят, к примеру, увезут в госпиталь, в другую часть попаду. Вот и не увидимся.
Кармелицкий записывает адрес Розана.
Наступает ночь. Где-то за плотной пеленой облаков прячется луна, и поэтому видно далеко вперед. Ветер крепчает. Он срывает с косогоров и кочек тучи снега, бросает его в лицо, слепит глаза, обжигает кожу. На нейтральной полосе неистово стонет кустарник, голые ветки бьют по земле, и кажется тогда, что к нашим окопам подкрадывается врат.
Где-то рядом с нами, нервно захлебываясь, застрочил пулемет.
— Что за чертовщина?! — ругается Кармелицкий и бросается вперед на звук пулеметной трескотни.
Еле поспеваю за ним. Наконец достигли окопа, где залег наш пулеметчик. Боец-казах беспрерывно хлещет по кустам свинцовой струей.
— Товарищ боец, что с тобой?! Да очнись ты!
Пулемет умолкает. Боец поднимает голову и удивленно смотрит на нас.
— Зачем стреляешь, куда? — кричит Кармелицкий.
— Немца стрелял, атаку отбивал.
— Какую атаку? — Кармелицкий явно раздражен.
— В кустах немца, много немца идет.
— Да где они, твои немцы?!
Пулеметчик смущен.
— Ты кто будешь, как имя твое?
— Красноармеец Тилла Матьякубов.
— На фронте давно? В боях бывал?
— В боях не бывал, на фронте не бывал. Вчера в окоп командир привел, пулемет дал, стрелять велел.
— До этого из пулемета стрелял?
Боец прищелкнул языком.
— Хорош стрелял, все мишень бил, командир говорил: молодец, Тилла!
— Зачем патроны зря тратишь? Почему стреляешь?
— Мало-мало страшно было.
— Нехорошо, Тилла! Батыр врагов не боится. Ты слыхал, как наши солдаты воюют?
— Слыхал, товарищ командир. Про Кармелицкий слыхал. Карош командир.