Присаживается рядом, вынимает кисет.
— Конек добрый. В похоронной команде взял взаимообразно. Веселый и умный мерин. Знать, тоже истосковался по настоящему труду и теперь старается на славу.
Позади слышится шорох — оглядываемся. На меже стоит высокая молодая женщина. Женщина немного растерянно смотрит на нас карими глазами. Густые черные брови приподняты, полные губы полуоткрыты.
— Степан Григорьевич, испейте молока: холодное, прямо из погреба принэсла, — говорит женщина с легким украинским акцентом. Голос мягкий, грудной. — И товарища угостите…
Степан почему-то смутился, покраснел. Принял кувшин из рук женщины, не вставая. Женщина спохватилась, поправила юбку, метнула в мою сторону сердитый взгляд, быстро ушла.
— Хозяйка наша, — пояснил Беркут. — Баба добрая и уважительная.
После непродолжительной паузы добавил:
— Баловства не любит, хоть и вдовушка.
— Где же муж?
— До войны разошлись. Он ее с Украины привез сюда. Ветрогоном и пьяницей оказался. Уехал куда-то на стройку, и след пропал.
Подошел Григорий Розан. Присел на корточки. Скалит рафинадные зубы, косится на Степана, подмигивает.
— Хитер ты, шут рыжий! Такую бабенку взял, что прямо удивительно, как это она позарилась на такую рожу.
— Про рожу мою языком чеши сколько угодно, но хозяйку не трогай. Небось злишься, что отбой получил?
Розан не обиделся.
— Масть моя не подходит. Это сразу видно. Рыжие, говорят, до любви дюже злы, вот и попал ты в козыри.
— Лучше пей, иначе на бобах останешься через свой язык.
Григорий выпил чуть ли не все молоко.
— Ох, и нахал же ты, братец! — со вздохом произнес Беркут. — На вид, как глист, а ест за десятерых.
— Прямую кишку, Степа, имею, вот и страдаю, обжорством, — беззлобно ответил Григорий.
Под вечер возвратился из колхозной кузницы Василий Блинов. Пришел усталый, чумазый.
— Колхозную молотилку налаживал, — пояснил он.
Не успели сесть за стол, чтобы перекусить, как на пороге появилась гостья — Люба Шведова. Пришла не в офицерской форме, а в шелковом платье, лаковых босоножках.
— Здравствуйте, товарищи!
Степан Беркут сорвался с места.
— Любушка, да тебя не узнать! Какая же ты красивая!
Лицо девушки зарделось. Люба явно польщена тем эффектом, который произвела на нас своим появлением. Люба и впрямь хороша. Тоненькая, невысокого роста. Нос прямой, тонкий, в разрезе больших темно-серых глаз есть что-то неуловимо восточное, что придает лицу девушки особую прелесть.
Усаживаем гостью за стол. Появляется угощение: молоко, сладкий творог, коржики.
— Ты уж прости, что называю тебя просто Любой, а не старшим лейтенантом, — извиняется Беркут. — Во-первых, я годами старше тебя, во-вторых, на платье твоем погон нет.
— Я не сержусь.
— Тогда скажи, по какому поводу разрядилась?
— Без всякого повода.
— Не может такого быть! А вдруг день рождения? Тогда скажи, подарок сделаем.
— Какой ты подарок сделаешь? — замечает Григорий Розан. — Или портянки свои старые преподнесешь?..
— Ты, Григорий, не смейся, — краснеет и злится Беркут. — В вещмешок ты мой не заглядывал. Вдруг там и впрямь что-нибудь особенное хранится, вроде малахитовой шкатулки.
— Зачем спорить? — успокаивает разведчиков девушка. — День рождения, честное слово, не отмечаю, а оделась в гражданское потому, что захотелось хоть на минуту почувствовать себя невоенной.
— Значит, и ты, Любушка, по мирной жизни истосковалась? — обращается к девушке Степан Беркут.
— Разве я не человек? Не для войны родилась…
Степан Беркут незаметно для гостьи толкает Григория Розана в бок, подмигивает мне. Смысл этих знаков понятен: надо оставить Любу и Блинова одних.
— Пойдем, Григорий, ты мне на огороде поможешь, — громко произносит Степан Беркут. — Уж больно конь норовистый, в борозде не удержишь. Вот и будешь поводырем. Уж вы извините, Любушка.
Шведова смутилась.
— Зачем же уходить? Оставайтесь…
И обернулась к Блинову:
— Может быть, и мы пройдемся?
Всей гурьбой выходим на улицу. Вечер чудесный — безветренный, теплый, тихий. Блинов и Люба медленно идут в сторону реки, которая льется на окраине села.
Григорий Розан по привычке прищелкивает языком.
— Хорошая пара. Дай бог им дожить до победы. Обязательно на их свадьбу приедем. Так что ли, Степан?
Беркут задумчив. Он тоже смотрит вслед удаляющейся паре, потом оборачивается к Григорию.
— Ты правильную идею высказал. На такую свадьбу за тридевять земель приехать следует.