— Что пан имеет для продажи? — спросил человечек, ласково заглядывая в тлаза разведчику.
— Да кто вы будете? — спросил Розан. Гость на минуту растерялся и оробел.
— Це наш господаж склепу? — пояснила хозяйка.
— Так-так господаж, — снова заулыбался человечек.
— Значит, лавочник?
— Так-так, лавочник, — произнес гость и снова повторил свой вопрос.
Григорий разозлился.
— Ничего я не имею на продажу, — отрезал он, — русские солдаты не торгуют.
— Но пан жолнеж продал пани Хелене мыло. Может, найдется и для меня…
Хозяйка была явно чем-то раздосадована. Хмурила свои черные, густые брови и бросала на гостя недобрые взгляды.
Розан обратился к женщине:
— Пани, это у него вы брали бимбер? К нему бегали?
— Так-так, пан, у него…
— Тогда отдайте обратно, скажите этому пану, что русский солдат ничего не берет за то, что дает.
Хозяйка повиновалась. Почти насильно она сунула в руки лавочника литровую бутылку самогонки. Гость ошалело смотрел то на бутыль, то на хозяйку, то на Григория.
— Ниц не понимаю пана.
— Тут и понимать нечего, — сказал Розан. — Мы не торгуем. Не только мыло дал этой женщине, но подыщу что-нибудь другое. Бедных людей мы не обижаем…
Из вещевого мешка Григория появилась, как по волшебству, шелковая кофта, которую он купил для своей Мариулы еще в то время, когда мы стояли в глубоком тылу.
— Возьмите, пани, и это, — произнес Григорий.
Хозяйка совсем растерялась.
— Не надо, пан жолнеж! Нащо така справна вещь простой жинке.
— Берите, пани. У меня еще есть, — снова солгал Григорий.
Лавочник не утерпел, чтобы не подбежать к женщине и не тронуть этот подарок. Он со всех сторон ощупал кофту, даже понюхал ее со сладострастием, потом закатил глаза и воскликнул нараспев:
— О, така вещь стоит великие пинензы! И пан отдает ее даром?
— Даром, пан крамар. Я уже сказал, что русские солдаты не торгуют.
Гость, обиженный и разочарованный, стал пятиться к двери. На самом пороге он масляным взглядом окинул хозяйку дома, причмокнул губами и сказал:
— О, я понимаю! Для такой ладной пани ничего не жалко…
Дикая злость подкатилась к груди разведчика. Этот циничный намек чуть было не вывел Григория из равновесия. Хотелось вскочить, взять гостя за шиворот и выбросить на улицу. Но вовремя опомнился, сдержал себя, да и гость хорошо сделал, что быстро ретировался.
Глянул Розан на стол и опять проклял непрошеного гостя. Картофель остыл, дети, следившие за разговором взрослых, так и не притронулись ни к картофелю, ни к бекону. Но дело было выправлено. Из огромного чугуна хозяйка достала новую порцию картофеля, горячего, дымящегося. Дети с жадностью набросились на еду.
Вдруг Григорий, почувствовав на себе взгляд пани Елены, поднял глаза, и хозяйка вспыхнула, застигнутая врасплох. Розан знал, что означают такие взгляды. Не раз перехватывал их на военных дорогах этот высокий ладный плечистый парень с веселым нравом и ослепительными рафинадными зубами, не одна девушка вздрагивала при виде смуглявого солдата с глазами, которые заглядывают прямо в душу. Но Григорий был сдержан, хотя и знал себе цену, помнил о другой, которая зовется Мариулой. Но почему-то случилось так, что сейчас, в доме приветливой, ласковой хозяйки, этот женский взгляд вдруг обжег его, взбудоражил горячую южную кровь, затуманил сознание.
Григорий покраснел, как школьник. Потом перевел взгляд да стену, чтобы успокоиться.
В избе потемнело.
— Мне пора, пани, — тихо произнес Григорий.
— Разве вы не переночуете у нас? — еле слышно спросила пани Елена.
— Мне нужно к своим. Извините, но я должен уйти.
Хозяйка не настаивала. Лишь в сенях она, сначала осторожно притронувшись к локтю разведчика, а затем подавшись всем телом к гостю, повторила не то вопрос, не то просьбу:
— Может, у нас переночуете?..
— Нет, пани, нет! — прошептал Розан, целуя женщину прямо в губы. Она ответила на поцелуй, и Григорий чуть было не задохнулся. Он ошалел от нахлынувших чувств и опрометью выбежал на улицу.
Через час мой добрый приятель Григорий Розан рассказывал мне об всем, что случилось с ним. Умеет же рассказывать! Поведает о какой-либо истории, и перед глазами встают, как живые, и люди и вещи. Не раз я говаривал Григорию, что уродился он с талантом сказителя, даже поэта, и всякий раз он отшучивался: был поэт, да не вышел, теперь он солдат, и никакая другая должность ему не потребна.
На этот раз Розан не пересыпал свою речь шутками и прибаутками. Разведчик был задумчив, даже немного печален. Рассказывал серьезно и сдержанно.