Последний куплет подхватили и снова повторили уже много голосов. Это подпевали своему командиру итальянцы, французы, поляки, чехи. Особенно выделялся тенор итальянца.
— Хорошо поют, — шепотом, точно боясь спугнуть песню или помешать ей, произнес Гордиенко.
Небо затянуто легкими облаками, сквозь которые светит серп месяца, тонкий, чуть-чуть голубоватый по краям, будто выкованный из платины.
Смерть Гордиенко
Глубокая ночь. Накрапывает мелкий и нудный дождь. Он идет уже вторые сутки. Дороги испортились, превратились в месиво.
Бредем по липкой грязи. Автомашины с прицепленными противотанковыми пушками поминутно буксуют, сползают в кюветы. В темноте тут и там раздаются дружные возгласы: «Эх, взя-ли! Еще р-а-з взяли!» Это пехотинцы помогают артиллеристам вытаскивать из кюветов машины и пушки.
Ветер гонит в черном небе набухшие влагой облака, и, кажется, протяни руки вверх, и ты дотронешься до их скользких животов.
Не слышно ни говора, ни шуток. Лишь изредка раздаются приглушенные команды и приказания офицеров. Мелькают в темноте огоньки самокруток, порой вспыхнет спичка или зажигалка, осветит слабым светом влажный от дождя подбородок, такой же мокрый нос и щеки солдата, потом снова — кромешная темень.
Люди тяжело дышат. Они устали. Форсированный марш-бросок по раскисшим дорогам изнуряет. В такие минуты у человека одно желание — прилечь хоть на несколько секунд на эту раскисшую землю, перевести дух, дать отдохнуть ногам, пояснице, которая нестерпимо ноет. Но полк Бойченкова спешит: некогда останавливаться, надо успеть выйти на заданный рубеж, чтобы завтра снова ударить по врагу.
Надо спешить!
Вступаем в большое польское село. Немцы оставили его часа три тому назад. Темнеют силуэты одноэтажных домиков, черной громадой возвышается костел.
Штаб полка останавливается в тесном, бедном домике. Хозяин — тощий, сгорбленный, но еще молодой мужчина встречает радушно. Он суетится, кличет на помощь жену Марысю, усаживает нас за стол. На хозяине простая холщовая рубаха из домашнего полотна, из такого же полотна штаны. На босых ногах кожаные лапти, вроде гуцульских постолов. Из-за перегородки выходит хозяйка — высокая, дородная женщина. Она смущенно и стыдливо улыбается:
— Прошу, панове! Прошу сядать!
Хозяин растерянно обводит взглядом стол.
— Просим извинения, что нечем угостить.
— Не беспокойтесь, прошу! Извините, что пришлось побеспокоить в такую пору, — успокаивает хозяев подполковник Бойченков. — Идите отдыхать и не волнуйтесь. Спите спокойно.
Не проходит и тридцати минут, как комната в крестьянском доме приобретает вид штабного помещения. На столе — полевые телефоны, в углу рация.
Батальоны вошли в соприкосновение с противником. Это подтверждается редкой пулеметной перестрелкой где-то за селом.
Бойченков, начальник штаба и майор Гордиенко склоняются над картой.
— Не нравится мне обстановка. Смотрите, как далеко вперед вырвался наш полк, — говорит начальник штаба.
Тут же отдает приказание усилить фланги полка минометами и артиллерией.
— Ты, корреспондент, приляг. Поспи немного, — советует мне майор Гордиенко. — Может, перекусишь?
— Благодарю, ничего не хочется.
— Тогда отдохни, а утром мы закажем такой завтрак, что пальчики оближешь…
Но поспать так и не довелось. В штаб прибежала медсестра Ольга Роготинская, расстроенная, злая, с заплаканными главами.
— Разрешите до утра побыть здесь, — обратилась она к командиру полка.
Гордиенко взял девушку за локоть.
— В чем дело, Оля? Что случилось?
Девушка покраснела и закусила губы.
— Да ты скажи, не скрывай.
— Не могу на медпункте… Там этот, из дивизии, Селезнев…
Замполит нахмурился, закурил, потом произнес:
— Тогда понимаю, оставайся здесь.
Гордиенко набросил на плечи плащ-палатку, взял со стола карманный фонарь.
— И я с вами, товарищ майор, — сказал я, вскакивая с большой скамьи, на которой было примостился, чтобы немного соснуть.
— Что ж, идем.
Ночь встречает кромешной тьмой, колючими струями дождя. Месим сапогами густую грязь.
— Вот хлюст, везде любит напакостить, — вполголоса ругается Гордиенко.
Речь идет о Селезневе, который уже давно служит в разведывательном отделе штаба дивизии. Бывший начхим полка вырос и в звании, носит майорские погоны. Два дня он шел вместе с полком Бойченкова, был, так сказать, представителем вышестоящего штаба. Держался все время заносчиво, словно представитель Ставки, поминутно требовал, чтобы ему докладывали обстановку.