Мы идем домой
Встреча с союзниками — американской армией. Это произошло далеко за Прагой.
Летят в воздух каски и пилотки. Обмен подарками. Русская и английская речь. В пластмассовых стаканах от походных фляг — виски и русская водка. Расплывшиеся в искренней улыбке черномазые лица солдат-негров. Постные колючие взгляды американских офицеров, которые прохаживаются в этой сутолоке спесиво и важно, презрительно кривя губы.
Чудесное майское утро. Солнце горячее, ласковое. Синее-синее небо. Легкий, теплый ветер. Нет войны! Нет грома орудий!
Можно стоять в полный рост на этой земле, наряженной маем, как девушка перед свадьбой.
В воздухе звенят оркестры. Наши и американские.
В кругу полковых разведчиков — американский солдат. Широкоплечий, приземистый, веснушчатый. Голубые глаза смеются, смеется и каждая морщинка на его лице. Солдат потягивает маленькими глотками водку, смачно чмокает губами.
— Пей по-русски, одним махом! — кричит Степан Беркут.
— Могу пить и по-русски, — отвечает солдат. — Налий ще килышек.
— Ты откуда нашу речь знаешь? — спрашивает Блинов.
Американец хитровато ухмыляется.
— О, мой батька жив в России.
— Значит, украинец?
— Ни, хохол.
— Значат, украинец?
— Хохол, хохол! — смеется американский солдат. — Ще до первой свитовой вийны выихали мы в Америку из Станислава.
— Як же твое призвище? — вступает в разговор Петро Зленко.
— Джон Рубанс.
— А по нашому як будэ?
— Ивам Рубанюк!
Инициативу снова перехватывает Степан Беркут.
— Скажи, Джон, то бишь Иван, радуешься ты победе?
— Дуже радуюсь! О, это колоссаль победа!
— Стало быть, рад, что жив остался?
— За це бога дякую! Теперь до жинки и дитей пойду. О, яка будэ зустричь!
Американский солдат на минуту умолкает, улыбка сползает с его веснушчатого лица, голубые глаза темнеют.
— О чем задумался, солдат? — допытывается Беркут. — Или плохое что вспомнил?
— Вспомнил, вспомнил, — признается Джон Рубанс. — Наши офицеры говорят, що нам еще придется воевать с русскими. Говорят, что американцы сильнее, быстро победят, потому що атомова бомба у нас.
Наступило неловкое молчание.
К лицу Степана Беркута прихлынула кровь.
— Мы встретились с тобою, Иван, как друзья? — спросил он американского солдата. Тот закивал головой, снова заулыбался.
— Друзья, друзья! Люблю русских солдат. Они храбрые парни.
— Тогда береги эту любовь, Иван, то бишь Джон. Не дай бог повстречаться нам когда-нибудь врагами. Пощады тогда не дам. Теперь я завороженный от всякой пули. Всю войну прошел, все повидал. И если меня тронут, тогда берегись.
— О, я не враг тоби. Я друг тоби.
— Тогда выпей еще. За нашу дружбу выпей.
Американец опрокидывает в рот полный стакан водки. Еле переводит дух.
Разведчики смеются.
— До такого напитка у них кишка тонка.
— Что и говорить, народ хлюпкий.
— Не нашего покроя.
— Им только кофе распивать…
Не смеется один Степан Беркут. Лицо его по-прежнему серьезно.
— Ты говоришь, что у вас есть атомная бомба, — с натугой и злостью говорит Степан, обращаясь к американцу. — Пусть будет проклята эта бомба, пусть будут прокляты и те, кто угрожает этой бомбой! Скажи своим друзьям, Иван, что нас ничем не испугаешь. Так и скажи: русский солдат заворожен теперь от всякого оружия, и не трогайте его, не доводите до того, чтобы он снова взял в руки автомат. А на всякие бомбы найдутся и у нас бомбы. Теперь давай выпьем снова. За победу, за дружбу нашу выпьем. За то, чтобы никогда не было войн.
Американский солдат, изрядно охмелевший, снова чокается с Беркутом.
— О, ты, Степан, крепкий! — с трудом выдавливает заплетающимся языком американец, окидывая нашего товарища восхищенным взглядом. — Тебя ничто не берет. Не заметно, что выпил.
— Меня ничто и не возьмет, Иван. Я свинец глотал, в огне горел, пороховым дымом всю войну, дышал, под январскими звездами грелся и все перенес, выжил, всем чертям назло выжил… Я, брат, двужильный, завороженный.
— О, русский солдат — хороший солдат! — восклицает американец. — Дай я поцелую тебя, Степан. Люблю русских.
Солдаты обнимаются и целуются.
— Береги, Иван, эту любовь, — сказал на прощание Степан Беркут. — Хорошо береги. А не убережешь, забудешь, что мы союзниками были, худо будет опять на земле. А главное — тебе худо будет.