– Из беличьих хвостов, – ответила Аида, откалывая от деревянной палитры засохший слой масляных красок, – и из собольих. Но они дороже.
– И с чего мы начнем, делая кисть лично?
– Для начала хвостики надобно лишить жира…
– Без «надобно», Аида, – строго отметил он, и девушка послушно кивнула, пускай художник этого и не видел.
– Нужно лишить хвостики жира. Для этого омываем их в квасцовой воде, а затем погружаем в теплую воду, но только на сутки, а после…
– Хорошо, – сказал Гриан не то Аиде, не то самому себе. На приколотой к мольберту бумаге уже сиял изображенный натюрморт, которым, девушка знала это, художник как всегда будет недоволен. С удивлением обнаружила Аида в Гриане натуру излишне самокритичную, и часто приходилось ей собирать по полу порванные в порыве отчаяния работы, складывая их в толстую папку, которую художник нещадно пускал на палитры. – Ты действительно быстро учишься, это похвально. Однако же, как плоха твоя память на фамилии, Аида. Знаменитых художников нужно знать, и позор для помощника не ведать таких основ.
Со спокойствием вспомнила девушка, как задевали её эти слова несколько недель назад. Как с трудом давалось ей чтение и как медленно разбирала она страницу за страницей, чтобы узнать о полотнах, кистях, красках и различных зельях, которыми не брезговали художники. Все казалось ей новым, незнакомым и оттого таким захватывающим, что померещилась вдали новая заветная мечта. Быть может, и ей стоит взяться за краски? Целые вечера посвящала она себя мольбертам и эскизам, однако, не поддавалось искусство селянской руке. Со смехом сравнивал Гриан нарисованных ею детей с живущими под землей гоблинами.
Она поселилась в его студии, с благодарностью приняв отведенную коморку с хлипкой кроватью, старым шкафом и письменным столом, за которым повторяла она грамоту и читала по вечерам. Раз в неделю ходила она в местные купальни, что казались ей настоящим чудом после сельских полуразрушенных бань, и с удивлением слушала она рассказы, как в богатых домах под купание отведены целые бассейны. Студия Гриана была почти в самом центре города, и, высовываясь из окна, наблюдала Аида за неспешно прогуливающимися барышнями, слышала сплетни из соседней пекарни, где жила очень громкоголосая женщина, и с восхищением провожала взглядом красивые экипажи знатных особ. Художник обещался платить по два золотых в месяц, и казалось Аиде, что вновь пошла жизнь её в гору, к счастью. Перед сном часто тяготили её воспоминания о деревушке, о матушке и о Биорне, но девушка быстро засыпала, уморенная трудным днем.
– Я уйду сегодня пораньше, – выдохнул Гриан, вставая с места и накидывая на плечи испачканный краской пиджак, – если кто-то придет на запись, то, кажется, на следующей неделе было свободное место. Если зайдет знатный господин, то поставь ему встречу на завтра, – закончил он и вышел из мастерской под звон маленьких колокольчиков, висящих у самой двери.
Как сильна была разница между сословиями. С доброй улыбкой встречал художник аристократов, и с нескрываемой усталостью принимал он заказы от простых рабочих, накопивших денег для своего портрета. Впрочем, характер Гриана и без того оказался непростым. Сам разогнал он своих помощников, не посчитав их достаточно усердными, и остались рядом с ним лишь Аида да тот мальчишка, которого повстречала девушка ещё в деревне. Несмотря на юные лета, был он очень талантливым и оказался, как и сама Аида, выходцем из простой деревни. Его звали Вашли, и вечерами мальчишка пропадал из мастерской, подрабатывая в городской библиотеке. Заработанные деньги Вашли посылал своей матери, у которой было ещё двое маленьких детей. Близкие по духу, быстро нашли они меж собой общий язык, и частенько покупала Аида ему булочки из пекарни, пытаясь хоть как-то порадовать рано повзрослевшего Вашли.
Оставшись в одиночестве, девушка принялась отцеплять от мольберта бумагу. За окнами медленно темнело, и громко идущие часы постоянно привлекали к себе её внимание. Долго учил её Гриан, прежде чем начала она разбирать что-то во всех этих цифрах и стрелках, но сейчас, глядя на циферблат, понимала Аида, что вскоре предстоит мастерскую закрывать. Отмыв от краски и графита мольберт, девушка подмела комнату и небольшой постамент, на котором обычно стояли для портрета люди. Тщетно расставляла по студии она цветы – запах краски подавлял нежные ароматы, но и к этому Аида уже привыкла.