Путник медленно встал с лавки, совершая вежливый поклон, и, лишь после того, как фигура в ответ кивнула ему головой, он посмел разглядеть её. Сотканная будто из лунного голубоватого света дева с удивлением взглянула на свою собственную статую, а после неожиданно мягко улыбнулась, касаясь пальцами окружающих могилу пионов. Розовые лепестки тут же опали наземь, и дева с виноватым взором прижала к груди свои ладони. Её печальный взгляд коснулся далеких шпилей замка, в высоких башнях которого горел теплый свет. Завороженный её красотой, путник замер, боясь шелохнуться и спугнуть видение, казавшееся ему мимолетным, но дева вновь повернула к нему свою голову, приглашая плавным жестом сесть на лавку.
– Я безмерно рада, – произнесла она мелодичным, убаюкивающим голосом, – что в последнюю для меня ночь я не буду одна.
Путник медленно опустил голову. Видящий её первый раз в своей жизни, он внезапно почувствовал, как сжалось его сердце. Он мог бы рассказать ей всё, вывернуть перед ней всю свою душу, чтобы почувствовать ту легкость, погребенную под грехами и тайнами, которую он страстно жаждал ощутить вновь. И дороже человека не было в мире, чем бронзовая дева для него в эту ночь. Но сегодня путник не хотел говорить. Он желал слушать.
– Историю искажали десятки лет, превратив её в подобие легенды, – начал он, сложив на коленях дрожащие пальцы, – могу ли я услышать то, что было на самом деле, – нерешительно путник поднял голову, внезапно находя свою просьбу грубой, – с самого начала.
Дева улыбалась, ласково разглядывая укутавшегося в плащ путника. И столько доброты было в этом взгляде, что путешественник невольно смутился.
– Моя история, – её улыбка стала такой печальной, что живое бьющееся сердце сжалось вновь, – долгая и отнюдь не весёлая…Но и она наполнена светлыми моментами, что сотни лет грели мне душу, – дева приложила руку к левой груди. – Что почерпнёшь из неё ты? – спросила она словно саму себя. – Оградит ли она твою душу от новых ошибок или останется с тобой подобно тяжелому якорю, что остановит твой путь, когда нужно будет идти вперед?
– Позволь, – начал было путник, но тут же осекся, пытаясь удержать рвущиеся наружу чувства, – позволь мне выслушать тебя. Позволь услышать историю, которая, скопившись ядом, начала отравлять тебя! Пред тем, как ты исчезнешь навсегда…позволь…знать правду.
Плавно опустившись на постамент, дева облокотилась о собственную статую, прикрывая глаза. Сохраняя присущую ей грациозность, она накрутила на палец и без того волнистую прядь, задумываясь на минуту, точно выбирая, с чего начать свой рассказ. И начать она решила с самого начала, как её и попросили:
– Благородная, знатная…Именно таково значение имени Аделаида с не известного мне древнего языка. Должно быть, оно и предрекло мою дальнейшую судьбу. Но родилась я в далекой и заброшенной деревеньке, название которой время нещадно стерло из моей памяти…
Глава 1.
Старая повитуха, чьё лицо всегда казалось угрюмым и злобным из-за исчертивших его морщин, поспешила закрыть окно, стоило ночному ветру задуть одну из трех свечей.
– Плоха примета, – тихо зароптала она, поднося к потухшему фитилю огонек, – плоха примета, – продолжала приговаривать старуха, возвращаясь к тазам с водой. Слабые дрожащие руки с несвойственной им силой отжали тяжелые мокрые покрывала, пропитанные свежей кровью. – Ежели дитё не дано природой, значит, не дано. Взяла бы сиротку на воспитание, чем против судьбины своей идти, – заскрежетала повитуха зубами, вытирая рукавом выступивший на лбу пот.
В дальнем углу, прибирая в маленькие платяные мешочки душистые травы, сидела притихшая ученица лет восьми, что с неприсущим её годам хладнокровием смотрела на наполненные кровью тазы. Строго-настрого запретила ей старуха подходить к разродившейся. Рано девчушке помогать в родах, что черной магией наполнены.
– Аукнется тебе эта малютка, – обратилась повитуха к истощенной, тяжело дышащей женщине, – не гоже магию черную в зачатии использовать, дитё на испытания обрекаешь, а себе жизнь сокращаешь, – сказала она своей ученице, и та тут же послушно кивнула, поспешно одаривая разродившуюся недовольным взглядом, вторя наставнице.
– Посмотри…Какая она красивая. Видела ли ты дитя прекраснее? – словно не слыша укор, женщина с трепещущей нежностью провела пальцами по красной головке, покрытой светлым пушком. Жадно чавкающий у груди комочек бойко высунул из сковывающих его простыней свой крохотный кулачок, который мать, что, казалось, обезумела от любви, поспешила поцеловать.