– Что-то случилось?
Олеар тут же заметался по комнате, дергая себя за рукава пиджака. Несколько раз обернулся он на дверь прежде, чем подойти к Аиде и шепотом произнести:
– Твоё письмо…Где ты говорила, что беременна. Его прочитала одна из моих младших сестер…
Девушка перестала дышать. Все замерло и поблекло у неё перед глазами.
– Я просил её не рассказывать об этом отцу и матери, но она не слушала. Она смеялась, махала письмом, а после побежала к ним, и я побежал следом и…Я был так зол…Я толкнул её с лестницы, а внизу…У ступеней в корзинке…Лежали неубранные длинные иглы, которые мастер клеит на щиты, и…– он замолчал, нервно сглатывая. По его лицу тек пот. – Я убил её…
Невидящим взором смотрела Аида на Олеара, на его безумные глаза, на его дрожащее лицо.
– Тебя обвинили в этом?..
– Нет…Никто этого не видел…Я сказал, что видел, как она падала с лестницы…Во всем винят мастера, который там оставил иглы. Его казнят.
Аида невольно коснулась своего живота. Ей ничего не угрожает. И медленно расплылась эта эгоистичная черствая мысль в совершенно иное, в то, что поразило девушку подобно молнии. Не было ей жаль ни сестру, ни своего брата. Вдруг осознала Аида, что пущенная ею стрела мести больше не требует её собственных сил. И пугала её иная мысль. Мысль о том, что страдают те, кому желает она зла. Не это ли называют исполнением проклятья?
Глава 10.
Часть денег Аида без сомнений отдавала Вашли, и вскоре тот смог обеспечить свою семью настолько, что его матушка с другими детьми переехали в центр города. Мальчишка обучался вместе с ней, и дни напролет проводили они подле друг друга, оттого казалось девушке, что нет роднее у неё человека, чем Вашли. Но думала Аида, что не в праве держать она его рядом долго, что есть у мальчика свои заветные мечты и, получив знания, должен он будет отправиться сам в открытое море жизни. Эта мысль несколько угнетала её, ведь означала она, что вновь придется остаться Аиде одной, что никто не будет стоять рядом в трудный час, но с улыбкой слушала она мечты мальчишки, искренне желая ему только лучшего. Быть может, тогда, когда он покинет её, она уже не будет одна?
Аида коснулась своего живота, с теплом представляя крохотные ножки, топочущие по её полу. И так велика была эта радость, что меркли маячившие проблемы, и думалось девушке, что всё в силах ей решить. Уезжал в далекое путешествие её муж, и выпадал срок этот аккурат на круглый её живот и роды. С трепетом и любовью относился к ней Олеар, желающий это дитя не больше, чем она сама, и складывалось всё так прекрасно и удачно, что не верила девушка подаренному счастью. С усердием продолжала она учиться дальше, с завидной ответственностью стремилась она помочь деревням, отчего и прослыла она виконтессой понимающей и милосердной. Но чем дальше разносилась её добрая слава, тем больше людей желало обратиться к ней за помощью, и понимала Аида, что не хватит у неё сил помочь всем.
Виконт подобную деятельность не поощрял, и, не получая от жены ни любви, ни страсти, терпеливо смотрел он, как уходят его деньги не на его род, а на людей чужих. Безусловно, не могло это продолжаться вечность, и запретил мужчина свободно распоряжаться его казной, поручив все дела своему помощнику. Оставшиеся без поддержки селяне были сильно возмущены, ведь дела их, которые только-только начали идти в гору, вновь стали увядать. Но направили они гнев свой не только на виконта, обвиняли селяне и виконтессу, что будто бы нарушила та все свои обещания. Злобно смотрели они вслед её повозке, когда уезжала Аида в город, и заперлась девушка вскоре в замке, поняв, как переменчив живущий рядом народ. Знала она, что неправильно распорядились жители подаренными ресурсами, и знала, что обвинят они в этом не себя.
Аделаида сильно боялась за себя и за своего ребенка, но не могла она ничего мужу объяснить. Выплыла наружу вся его безответственность и всё его легкомыслие, с которым позабыл он о своей жене, все больше проводя время в городе, в кварталах с продающими своё тело девушками. Не могла винить его в этом Аида, ведь строго отказала она виконту в желаемых им ночах, и даже спала в отдельной комнате, запирая её на ключ. Но без сомнений винила она мужчину в нежелании помочь своему народу.
Одним осенним утром пришло ей долгожданное письмо с красивыми завитками, и с улыбками на устах принялись Аида и Вашли читать мелкие убористые буквы, украшающие помятую бумагу:
«…нашел я мастерскую недалеко от столицы эльфийской. Городок мой Фрио называется, все никак не могу привыкнуть я к названиям этим диковинным. Место это поистине удивительное, всё здесь окутано зеленью, и настолько аккуратно, что кажется, будто иллюзия это некая, а не действительность. Без устали могу я предаваться рисованию столько, сколько желает моя душа, и сильно жажду я, чтобы увидели Вы и Вашли этот городок. Здесь живет множество художников, и странный стиль их, однако же. Но вправе ли я называть его странным, если почту здесь маленькие фениксы разносят? Вчерашним днем катался я на единороге, и страшно мне на существо это смотреть. Красота его поражает, но не любят они уздечки, и, взбрыкивая головой, почти достают рогом до тебя самого. Не хочется мне одноглазым художником быть.