Витарион любил людей. Рядом с ними непременно царствовала на его лице добрая улыбка, очаровывающая сердца. Он всегда был аккуратен и бережен, замечая то, чего бы простой человек никогда не увидел. Посаженные его рукой семена быстро давали ростки и расцветали прекраснее других растений, а деревья, в тени которых Витарион отдыхал жаркими днями, щедро плодоносили, склоняясь под тяжестью богатых даров. Но все реже выходил юноша из дома великого посла, в котором он поселился, все реже соглашался он посещать мероприятия, на которых его ждали, и видела Аида, как затухает в ореховых глазах яркий огонек. Витарион боялся. Страшился очередного выбора, который подбросит ему жизнь, и запирался в гостевой комнате, ограждая себя от мира. Любовь к людям стала его главной отравляющей слабостью, и в уставшем и печальном взоре юноши видела Аида себя.
Каждый вечер посвящали они беседам друг с другом, рассказывая о прошлой жизни, о тяготящих мыслях, о душащих чувствах. И стал Витарион за это время ей настоящим братом, что понимал её так, как никто другой в мире, и часами сидели они подле друг друга, молча смотря на краснеющее небо.
Стоило им вместе выйти в свет, как замирали эльфы, не в силах отвести взгляда. Аида не знала их чувств, но однажды Амаримон ответил ей, что цепенеет сердце, стоит поднять на них взор, и бросает тело то в жар, то в холод, будто идут по дороге не люди, а создания с летающего острова. Это сравнение понравилось виконтессе, и тогда она рассмеялась в ответ мужу, что попал своим сравнением прямо в цель.
Витарион говорил ей, что хочет уехать из столицы через месяц, но искренне упросила его Аида остаться до родов ребенка. С теплотой в сердце рассказала ему виконтесса, что есть теперь у юноши семья, и, как бы плохо ни было ему в жизни, всегда будет у него место, куда он вернется и будет принят с любовью. С улыбкой укорила его Аида, что негоже дяде не повидать своего племянника. Тогда Витарион счастливо рассмеялся, сказав, что в не силах противиться просьбам сестры.
Дни потянулись быстро. К сожалению, все прекрасные моменты имели ужасное свойство ускользать из пальцев подобно песку, оставаясь лишь в воспоминаниях. Но возвращаясь к тому времени, Аида всегда будет слышать свой смех, всегда будет представлять улыбки доброго Витариона, смущенного похвалами Вашли, впервые самодовольного Гриана и безмерно любимого Амаримона. В те года она могла дышать свободно. Она жила, смакуя каждый день.
– Я боялась преждевременных родов, но ребенок родится в нужный срок, – спокойным голосом произнесла строгая кентаврида, убирая с большого круглого живота Аиды свои жилистые руки. Внезапно на её непроницаемом лице возникла улыбка. – А пока выбирайте имя для мальчика.
Амаримон светился радостью. От переполнявших его чувств он не смог сказать ни слова и лишь смеялся, не в силах успокоить себя. Заразившись этим счастьем, смеялась и Аида, ласково переводя взгляд на всех, кто собрался в этой комнате. Её долгожданный первенец, наконец, появится на свет. Наконец, у неё будет семья, о которой она всегда так страстно мечтала. И она защитит это сокровище всеми силами, что у неё есть.
– А как эльфы дают своим детям имена? – спросил Вашли, что всё это время делал наброски кентавриды, которую он видел первый раз в своей жизни. – Я заметил, что у отцов и детей созвучные имена. Значит, по отцу?
– Я полагаю, что имя дается или по сезону, в который родится дитя, или на основе имени одного из родителей, – ответил Витарион. – Зимние имена не очень красивы, – сморщил он нос, обращаясь к Аиде. Виконтесса кивнула в ответ. Впрочем, эльфийские зимы трудно назвать зимами, ведь в стране всегда царствовало лето, сменяющееся лишь более жаркими и более холодными температурами. Иногда Аида даже скучала по снегу, в глубине души желая ступить сапогом на хрустящую землю.
– Значит, нужно придумать то, что походит и на Аделаиду, и на Амаримона, – ответственно заявил Гриан, задумываясь на считанные секунды, – Аделимон?
– Похож на «лимон», – недовольно ответил Вашли. – Может, Амаделион?
– Звучит неплохо, – согласился посол, – настоящее эльфийское имя.
– Именно поэтому довольно сложное, – рассмеялся Витарион. – Что думаешь, Аделаида?