Аида всецело посвящала себя сыну и мужу. И пускай однообразны были уходящие дни, были они теплыми и спокойными. Молчаливый когда-то Амон ныне не замолкал ни на минуту, поражая и удивляя пришедшими ему в голову мыслями. И пугало виконтессу время, ведь не успевала она насладиться тем, что так желала задержать в своих руках.
Недавно ей исполнилось тридцать четыре года. Взглянув на себя в зеркало, она поняла, что совсем не изменилась. Однако Амон теперь был бойким десятилетним мальчишкой, которому нравились сражения на мечах и катание на оленях. Амаримон отдал его в лучшую школу, и ныне Аида совсем не знала, что ей делать в свободное время. С неким страхом понимала она, что её ровесник Гриан выглядит взросло и даже мудро, с удивлением смотрела она возмужавшего Вашли, что женился в прошлом году на купеческой дочке простого человека. И вновь почувствовала Аида на себе отдаленный прохладный ветер…С этим ветром мимо неё проплывала жизнь…
Прошлым вечером Амон упал с оленя и сломал руку. Вместе с хрустнувшей костью, что-то сломалось и у виконтессы в душе. Крепким узлом привязала она себя к сыну, понимая, что навредит ему чрезмерная опека. С некой завистью смотрела она, как спокойно принимает Амаримон неудачи сына, как поучительно наставляет он его, чтобы избежать подобных ошибок в будущем, и молча сидела она в углу, подавляя в себе ярость, с которой желала она оградить Амона от всего, что может причинить ему боль: от мечей, от оленей, от людей…
И скрывая это внутри, она продолжала водить сына в школу и на сражения, на которых видела Аида, как ловко владеет Амон мечом. Он взрослел. Но она не желала, чтобы он взрослел. Со слезами горечи и гордости смотрела виконтесса, как превращается мальчишка с разбитыми коленками в прекрасного юношу, и ласково улыбалась она ему, ведь не должен видеть Амон на её лице печали…Никогда.
Глава 19.
Отрывок из «Религиозного сборника», найденного в Грагском храме, ныне не существующем:
«…И воспитала Богиня Смерти двух обездоленных детей, и дали они начало двум великим расам: вампирам да нагам. Но не исчезла месть кровная в душах вампирских, и помнили они смерть несправедливую своей матери – Орхидеи, и стали оттого сердца их жестокие и черствые. И устраивали они войны кровопролитные, и убивали они каждого, кто поклонялся Богу Хитрости. Разгневался тогда Бог, и наслал на детей своих проклятье. И повелось отныне так, что предопределен каждому вампиру лишь один избранный в мире всём, и только избранный подарит вампиру наследие, и вынуждены вампиры скитаться по свету, ища любовь свою. Так и завершилась эпоха войн…»
Осторожно коснувшись холодными пальцами плотного холста, Аделаида, повинуясь давней привычке, втянула в себя воздух. Но картина была слишком стара, она не пахла краской. Это была последняя работа Гриана, и с непревзойденным мастерством изобразил он истинные мысли и обнаженные души, скрытые под умелым притворством и лживыми масками. Это была единственная работа Гриана, на которой Аида искренне улыбалась.
Каждый раз, останавливаясь напротив холста, виконтесса вспоминала тот солнечный день в саду, где её десятилетний сын страдал от скуки, не желая сидеть на одном месте. Сморщив недовольно нос, строго смотрел Амон на смеющегося отца, что склонился к нему с добрым взглядом, и ласково улыбалась Аделаида, заботливо убирая с ноги сына упавший с ветви листок. Замершие на холсте фигуры будто собирались вот-вот ожить, встав с кованой лавки, и талантливо запечатлел Гриан всего один-единственный момент, который продиктовала ему кисть. Однако как же давно это было…Краска сильно поблекла, но больше некому освежить некогда яркие цвета. Гриан умер через два месяца после написания этой работы, не успев обзавестись семьей, не успев посмотреть весь мир. Но одну мечту художник все-таки исполнил – теперь его имя навсегда осталось в истории, и многие талантливые мастера будут с уважением взирать на его великие работы, вспоминая гениального Гриана, что отдал жизнь своей работе и был убит свирепой болезнью…Однако как же давно это было…
– Мама, я готов, идем? – Аида обернулась на родной и любимый голос. Выглядывая из дверного проема, на неё смотрел статный прекрасный юноша, так похожий на неё саму. Две его передние пряди были собраны позади, несколько оголяя заостренные уши, и на сильном теле висели надетые второпях одежды. Он давно стал взрослым, но стоило Аиде взглянуть на сына, как видела она перед собой все того же озорного мальчишку, не желающего позировать художнику.