– Как оборванка смеет угрожать мне? Да я, – злобно произнес наг, занося над девой руку.
– Какая отвратительная душа, – с неким сожалением произнесла та, прикрывая глаза. – Я прошу Вас доставить меня к Императорам, – продолжила она, поднимаясь с места и обращаясь к генералу, – надеюсь на Ваше понимание.
Замершие воины не смели повернуть своей головы. Поднявшийся с места Нашихариос учтиво кивнул, прикладывая большую ладонь к груди. Увидевшие это наги тут же склонились перед Аидой, выказывая ей уважение. Никогда не забывала она о том, что строятся отношения нагов на силе и власти, и с неким равнодушием смотрела дева на лежащего подле неё зеленохвостого нага, что даже перед смертью состроил лицо недовольное и хмурое. Впрочем, уже давно не вызывает в ней ничего эмоций, и лишь гарцующий рядом сатир, казалось, был чрезвычайно весел и радостен…
Глава 23.
Она была истощена. Четыре года провела Аида в лесу, питаясь ягодами, грибами и теми животными, что имели неосторожность приблизиться к ней, и постоянный голод, ставший её вторым спутником, лишь забирал все силы, но никак не её сознание и жизнь. Когда на руках вдовы погибало животное, в тёмном саду вырастала изумрудная сочная трава. Её едва хватало на три дня, после чего она мгновенно желтела и быстро сгнивала, будто таяла, на сухой земле. Тогда Аделаида впервые почувствовала, как чья-то рука сжимает её мозг в холодные тиски, как медленно расползаются по пустынной земле тонкие трещины и как движется само тело, лишенное абсолютной власти. В этом беспамятстве вдова шла к деревне, где останавливались обычно воины, уморенные боем, и теряла она контроль, словно засыпая под невыносимой усталостью. После она вновь открывала глаза в лесу. Яркие огни лагеря и звон мечей казались лишь сном, однако же, переполняли её тело силы, и странно цвел прекрасный сад, заполненный десятками безупречно черных роз…
От неё постоянно исходил трупный запах. Такой сильный и такой разъедающий, что порой сама Аида падала на землю, задыхаясь от тошнотворной вони. Её разум трещал по швам. Ужасные галлюцинации окружали её разум, и, схватившись за голову, дико кричала вдова, пугая даже самых грозных хищников. Изредка к ней с мертвыми глазами склонялся Биорн. Разъедающие кожу язвы покрывали его красивое тело, и без осторожности прикасался он обглоданными конечностями к испуганной Аиде, безмолвно открывая рот и выплевывая воду. Подолгу сидел на поваленном бревне прекрасный Олеар, с любовью прижимая к себе крошечный сверток. Но лежал в том маленьком пледе детский скелет, и яростно винил юноша Аиду в смерти двух его семей. И тогда, клонясь к земле от ужасной боли в голове, от невыносимой боли в сердце, видела вдова лежащего на земле Амаримона. Израненного, окровавленного, мертвого…Быстро окутывали его тело корни деревьев, погружая в землю, и бежала вслед Аида, вырывая клочья земли и ломая собственные пальцы.
Они исчезали в день, когда виконтесса забирала чью-то невинную жизнь. Галлюцинации таяли в воздухе, и давящий на кости мозг будто остывал, испаряя с собой боль и что-то человеческое, гуманное. Лишенная смысла жизни, лишенная самых ценных людей, лишенная возможности умереть Аида медленно гнила вместе с лесом. Ей не было дела до войны, ведь эта ужасная тварь и так беспощадно разорвала все то, что она берегла. И не было у неё возможности найти в этом хаосе Витариона, отчего предоставила ей судьба всего лишь один выбор, отдавшись которому Аделаида приняла свою силу, а вместе с тем, научилась держать её в узде. Но жизнь справедлива, и есть в её правилах обмен равнозначный, а потому лишилась вдова, быть может, самого ценного, что ещё оставалось в её душе – морали.
Плохое…Хорошее…Что бы ты ни делал, никто не обещает тебе того, что ты в итоге будешь счастлив. Иногда зло поступает правильнее добра, порою добро ведет себя хуже зла. Что для одного справедливость, для другого – лицеприятие. И никогда не найти миру решения, которым будут довольны абсолютно все. Жить, разбираясь во всех этих тонкостях, жить, пытаясь следовать тому, что кто-то когда-то обозначил «верным»…Правильно ли это? Не лучше уж жить так, как хочется самому…Как подсказывает интуиция, что зачастую диктует бесчувственные и аморальные деяния. Ведь, если у всего живого в этом мире единый конец, зачем тратить время на то, что в конечном счете окажется…бессмысленным?
Она не желала выходить из леса, но, узнав об окончании войны, тут же вспомнила о Витарионе и покорно выскользнула вслед за эльфийкой, что ныне усердно расчесывала её золотые локоны, состриженные по пояс. Спокойным взглядом смотрела вдова в зеркало, разглядывая дрожащую девицу, и видела она в ней удивительно сочетающиеся хитрость да трусость. Чувствовала Аида в эльфийке ещё одну жизнь, и отдаленной болью отзывалась в ней мысль о предстоящей гибели этого дитя. Повелевая самой смертью, видела виконтесса над каждой жизнью отданный ей срок, и с некой жалостью, оставшейся лишь к детям, уводила Аделаида с чужого живота свой взгляд. Сидящий в утробе месячный наг был плодом, сорванным с целью эгоистичной. Но можно ли назвать эгоизмом желание спасти свою жизнь? Должно быть, эльфийка полагала, что, забеременев от нага, она сделает себя его женой. Она не будет рабыней, коих тысячами увозили в Империю для развлечения аристократов. Но она ошиблась, и теперь страстно жаждет избавиться от дитя, что, возможно, погубит её. К чему же отнести её: к добру или злу? Какая тонкая грань…