Всё больше требовали дела личного присутствия императоров, всё чаще проводила Аделаида время в зале для приемов, выслушивая возникшие у горожан проблемы и предложения, и всё реже виделась она со своей дочерью, воспитание которой поручили опытной няне. Новые вопросы порождали сотню других, и множество ресурсов требовал всё еще строящийся театр, что казался Аиде тем событием, способным изменить историю этой Империи. С безысходностью смотрела она на бесплодные земли и частые обвалы да лавины, но раз за разом вспоминала она пророчество, в котором говорилось не только о ней. Учителя, нашедшие у её дочери поразительную природную магию, расставили недостающие элементы в исполнении предсказанного будущего, и понимала Аида, что станут её дети теми, кто спасет эти земли. Они, но не она.
Чувствуя горячее дыхание императора на своей коже, смотря на его пылающие от любви глаза, на его тело, льнущее к ней темными ночами, Аделаида вспоминала слова дворецкого, что призывал её начать всё сначала. Позволяя Дериону делить с собой ложе, позволяя ему оставлять на коже яркие следы от страстных поцелуев, позволяя целовать ему набухшую от новой беременности грудь, ждала Аида, когда же откроется её душа для супруга, когда же уступит ненависть любви, но…Сильна и глубока оказалась рана, по которой нещадно резали уж несколько раз, и не закрывалась она, превращаясь в шрам, о котором можно было бы когда-нибудь забыть. Однако она не могла забыть. Старые воспоминания терзали её так, будто были они свежи и новы, и часто видела во сне Аделаида своих мертвых детей, своих мертвых мужей.
Всё так же продолжал барон присылать ей преступников, и с неким сожалением смотрел он каждый раз на императрицу, будто чувствуя на себе вину, но пропускала женщина этот взгляд, отчаянно ища то, что займет все её мысли. Дерион замечал любые её изменения в вечно холодном лице, улавливал её самые сокровенные мысли и поступал так, как делал всегда: расчетливо и хитро. Поэтому Аида всегда была занята делом. Каждый раз это было что-то совершенно новое, отчего императрица погружалась в дело с головой, и внутри, там, где заканчивалась ненависть, она все же была благодарна этому мужчине за то, что оставшись в живых, она хотя бы не страдает.
Когда на свет появились тройняшки, хлопот стало в десять раз больше, и дела политики и экономики пришлось перепоручить новым министрам, коими были мудрые герцоги. Как и прежде желала Аделаида воспитывать детей сама, и впервые за долгое время почувствовала она себя счастливой, пускай и не видели горожане, считавшие императрицу строгой и черствой, на её лице радостную улыбку. С замиранием сердца смотрела Аида на златовласого мальчика, так похожего на неё саму, и быстро утирала она выступающие от слабости и боли слезы. Но не посмела императрица называть новорожденного в честь своего первого погибшего сына, и одарила она его именем схожим – Амрон. Сестру его, с которой похож он был как две капли воды, назвала Аида Дерианой, выказав таким поступком благодарность императору, и долго смотрела она на черноволосого мальчика, что оказался самым слабым из рожденной тройни. Ласково ворковала императрица над красноглазыми детьми, и лишь на следующий день дала она сыну имя – Фенрар.
К рождению тройняшек Амадее миновало шестнадцать лет. Сохранив бунтарский и непокорный нрав, получив хитрость отца и его красоту, стала девушка подростком очень трудным и вечно чем-то недовольным. С внутренней улыбкой вспоминала Аделаида, что в свои шестнадцать лет она сама вела оставленное в наследство хозяйство и уже была замужем, но, как бы ни старалась она, не выплывало в памяти название родной деревушки. С непреодолимой силой возжелала она навестить родные края, дабы оставить цветы на могилах любимых людей, но император о подобном и слышать не желал. Ревностно охраняя Аиду от всего, что могло бы ей навредить, строго запретил он супруге покидать столицу без его ведома, но лишь разжег он в ней пламя, и твердо была настроена императрица на время покинуть эти края.
– Как успехи с астрономией? Это наука сложная, но очень интересная, – обратилась Аделаида к своей старшей дочери, что сидела в кресле, читая присланное от подруги письмо. Златовласые близнецы играли в кабинете у отца, и лишь Фенрар не отходил от матери ни на минуту, разрываясь громким плачем каждый раз, когда императрица исчезала из виду. В свои три года он уже умел читать, чем сильно удивлял мудрых профессоров, но физически малыш был слаб и, должно быть, чувствовал себя в безопасности лишь на руках матери, чему Аида в глубине души была рада. Она, как и Фенрар, не желала оставаться одна.