– Лучше бы вообще ничего не дарила, – хмыкнул Биорн, вновь поворачиваясь на бок и закрывая глаза. Он засыпал. И Аида, лишь улыбнувшись, не стала больше говорить ни слова. Глубокая ночь, подарившая миру колыбельную со стрекотанием цикад и уханьем сов, наконец, убаюкала и её взбудораженную душу.
Глава 2.
Отрывок из «Религиозного сборника», найденного в Грагском храме, ныне не существующем:
«…От слез Богини Плодородия и слез Бога Воды появилась на свет Богиня Орхидея. И была она настолько прекрасна, что едва минуло тринадцать весен, её руки стали добиваться все мужи, в чьих жилах текла кровь Всесильных. Символизирующая невинность Орхидея желала сохранить непорочность на всю жизнь, но была обманута Богом Хитрости и им совращена. Не совладав со своим горем, та сбросилась с Йорнунга – летающего острова, где жили все Боги – и разбилась о скалы. На земле, орошенной её белой кровью, выросли цветы, названные в её честь. Ныне храмов, посвященных Орхидее, не существует»…
Со смущением и недоверием смотрела Аида на большой треножный мольберт, за холстом которого восседал художник. Она не пустила его в дом, и с напущенной важностью заявила о намерении остаться на улице, чем Гриан, впрочем, не был огорчен. Расставив на специальной подставке краски в измазанных и старых тюбиках и вывалив на траву пару десятков карандашей, показавшихся Аиде совершенно одинаковыми, художник принялся напряженно вглядываться в лицо девушки, чем вызвал её смущение. Стоило румянцу тронуть её щеки, как графит тут же коснулся шершавого холста. Размашистыми движениями наносил он первые штрихи, и казалось девушке, что никакого аккуратного рисунка за такими небрежными линиями не получится.
Первые минуты она еле дышала и даже редко моргала, отчего глаза вскоре начали болеть. Натянутая подобно струне спина отзывалась жжением в пояснице, а сложенные на коленях ладони нервно поджимали порядком измятую ткань. Думалось Аиде, что стоит ей двинуться с места, как художник разозлится и назовет её глупой простолюдинкой, подбросив поленья в костер сплетен, которые разносили подслушивающие соседи. Краем глаза видела она торчащую из-за забора косынку старушки, у которой девушка по утрам покупала молоко, видела слоняющихся без дела женщин, что жили на другом конце деревеньки. С грустью и тоской понимала Аделаида, как зависима она от чужого мнения, как со страхом ждет плохих слов о себе, и без улыбки и искренней доброты пыталась угодить всем.
Художник отложил карандаш. И так громко хрустнул графит, что вместе со сломанным стержнем порвалась натянутая струна. Аида сгорбилась и виновато посмотрела на потрепанный подол.
– Ваше лицо прекрасно, – с улыбкой сказал Гриан, довольно осматривая холст, – но, быть может, стоит несколько оголить шею? Ваши ключицы…Позвольте, я непременно должен их изобразить, – с этими словами художник потрепал свою мантию, указывая взглядом на пуговицу, что плотно стягивала ворот женского платья.
Аида поспешно завертела головой, хватаясь пальцами за ворот так, будто её пытались раздеть насильно. Алым цветом покрылись её щеки и даже уши. Как смеет он просить что-то столь неподобающее?
– Ваша скромность завораживает, – взяв в руки другой карандаш, художник продолжил работу, – и все же, почему вы так молчаливы? Расскажите, где вы родились?
– В этой деревне…– тихо ответила Аида, опасливо косясь в сторону, где все ещё виднелась чужая косынка.
– Любопытство берет надо мной верх, поэтому я хочу задать вам один вопрос. Кто ваш отец, красавица? Не поймите превратно, но вы очень похожи на одного знатного господина, что…
– Я бы не хотела отвечать на этот вопрос, – при одном лишь упоминании о ненавистном ей человеке, злость в душе наполнила чашу терпения до краев. Не осталось ни волнения, ни скромности, ни смущения, лишь гневный взгляд и желание выставить напыщенного художника прочь.
– Отчего же? – хитро сузил он глаза, выглядывая из-за холста.
– Мне кажется, что вы чересчур болтливы.
Гриан задорно рассмеялся. От этого карандаши, лежавшие на его коленях, посыпались на траву, где их подстерегал соседский кот. Соскользнувшее с уст оскорбление заставило Аиду понурить голову. Она не чувствовала вины, однако же, гневные слова были брошены лицу знатному, а потому человеку подлому и жадному. Аделаида покорно ждала в ответ скверные выражения, пытаясь убрать из воспоминаний портрет своего отца, что нарочно вновь и вновь всплывал у неё перед глазами.