Когда лошадь остановилась, было раннее безоблачное утро. Выскользнув из кареты и заплатив кучеру, Аида сделала глубокий вдох, чувствуя, как высокие колоски касаются её бледных кистей. Медленно пошла она по широкой пыльной дороге, по которой, видно, всё еще изредка носились перегоняемые с поля на поле табуны. Странно выглядели накренившиеся набок дома с выбитыми окнами и грязными занавесками, и странно было Аиде слышать здесь тишину, а не людской гул и лай пастушьих собак. Выглядела деревня эта так, будто спешно покидали её селяне, и говорил кучер, что страшная эпидемия началась в месте этом, что померли почти все жители, и никто уж более не хочет селиться тут, считая место, пускай и красивым, но проклятым.
С трудом узнавала Аделаида знакомые дома. Вот полуразрушенная таверна, с которой и началось её странствие длиною в жизнь, а вот погруженная в землю избушка местного пекаря, вот и кузница…Страшно заколотилось сердце императрицы и быстро пошла она по тропке, которой следовала когда-то каждый день, неся в руках молоко и свежеиспеченные пироги. И в ступоре застыла она пред своим домом, не в силах двинуться дальше. Быстро пересохло у неё во рту, странно зажгло в глазах, и затряслись губы, едва коснулся взгляд старой кровати с тем же пледом, не поглощенным временем. Завяли перед крыльцом все цветы, и сгнил давно уж забор, отделявший дворик от соседского дома. Вздрогнула Аида, когда коснулась рука сына её плеча, но вошла она всё же в избушку, быстро смаргивая внезапно выступившую слезу.
– Ну, вот…Я дома…
Дрожащими пальцами коснулась императрица сломанного стола и, сев на ящик, служивший вместо лавки, долго смотрела она в выбитое стекло, вспоминая яркие деревенские вечера, наполненные игрой на флейте и девичьим смехом. Медленно бродил Фенрар по дому, оглядывая небольшие комнатки, по которым носились жуки да мыши.
– Ты родилась здесь?
– Да…Удивлен? – улыбнулась Аида, поднимаясь с ящика и направляясь к выходу.
– Удивлен, – честно ответил принц, направляясь следом. – Но это объясняет то, откуда ты так хорошо понимаешь простых граждан.
– Возвращаться в родной дом радостно и вместе с тем тяжело. Ты дорожишь сохраненными воспоминаниями, но понимаешь, что ничего уже не будет, как прежде…
Вновь выйдя на тропу, Аида, приподняв подол платья, пошла в гору, позволяя репейнику и мелким мошкам прилипнуть к дорогой ткани. Громко кричал в небе одинокий сокол, резво пикировав куда-то в поле, и тихо шумела всё еще растущая здесь пшеница, переливаясь золотом под ярким солнцем. Искоса смотрела Аида на своего сына, с улыбкой видя на лице его удивление и умиротворение. Часто оборачивался он, чтобы посмотреть на вид, открывающийся с холма, и прежде, чем увидеть впереди очертания камней, служащих надгробиями, попросила императрица Фенрара остаться здесь. Ведь таков был их уговор, по которому разрешила она принцу поехать с собой.
Когда юноша устроился на одном из камней, Аделаида направилась к третьему кладбищу за всю её жизнь. Но не было у могилы Биорна могилы её матушки, и с теплотой в глазах посмотрела императрица на Витариона, что, возложив на могилу её первого мужа черные розы, сидел подле. Встав с земли, он крепко обнял Аиду, и чувствовала она, как сильно дрожат его руки, чувствовала, как сильно дрожат её собственные пальцы. Сделав шаг друг от друга и внимательно друг друга оглядев, они радостно улыбнулись, вновь падая в крепкие объятия. Витарион нисколько не изменился, как и она сама, и лишь небрежно отрасли до плеч его золотистые волосы. Всё таким же нежным был его красивый взгляд и с некой благодарностью сжимал он руку Аиды, будто боялся, что не придет она сегодня к этому месту.
– Давай сядем, нам многое нужно с тобой обсудить…– наконец, произнес он, помогая императрице сесть на землю и усаживаясь рядом. В Аделаиде словно кто-то сорвал сдерживающую её душу цепь, и без устали рассказала она брату о том, что случилось с ней за это время. Горько винила она себя в смерти Амаримона и Амона, с ужасом называла себя причиной Кровавой войны и с любовью поведала о детях, что уже создают свои семьи. Грустно опустила она взор на вопрос о муже, и честно раскаялась в том, что жизнь отдаст она за детей, но не может она принять иных вампиров. Помнит сердце свершенный обман, войну, и не может оно трепетать пред мужской любовью, как прежде. Почувствовала себя Аида, наконец, лучше, излив душу, и спал с её груди тяжелый камень, уносящий с собой на глубину морских вод.
– Мы будто живем одной жизнью, но в разных сторонах света, – сказал Витарион после недолгого молчания, – ведь я, окрыленный твоими словами, отправился в странствие, и, прибыв в страну людей, нашел свою любовь…Она была эльфийкой, что бежала от войны в чужую страну, и у нас родилась дочь – Фэолия, – улыбнулся мужчина, устремляя взгляд в небо, – быть может, на Небесах они познакомятся с твоей семьей, как я и желал…Желал, чтобы мы жили счастливо, чтобы наши семьи жили счастливо, но, видимо, нам этого не дано…