Маленький дракон ещё не открыл глаза. Он почувствовал струю воздуха и, запинаясь, побрёл по следу. Стало тепло и свежо. С трудом открыл правый глаз, левый. Расправил крылья, пытаясь противостоять порывам ветра, помотал головой, чтобы избежать капель дождя. Мокрое двуногое существо, облачённое в тёмную кожу, припало к земле, что-то крикнуло, медленно подошло к дракону. Осторожно протянуло куски мяса. Малыш чувствовал, что двуногие опасны, но этому решил верить. До поры до времени.
Воздух принёс незнакомый запах. Белый дракон сложил крылья, поменял воздушный поток, опустился ниже облаков и увидел одиноко идущего человека. Вдруг того охватило пламя, он закричал от боли. Прошла минута, другая. Огонь стих, превратившись в пепел, одежда сгорела, и тело человека изменилось: он помолодел, стал стройным и подтянутым. Поднялся и так сжал руки, что на ладонях проступили капли крови. Капли оранжево-красные, точно языки огня, а не алые, человеческие. Дракон поднялся ввысь. Мир менялся, и он не знал, что делать, но не сомневался: всё это – из-за него.
Высокая темноволосая девушка протянула руку и коснулась морды дракона. Оба они знали: она – последний человек, он – последний дракон. Вот только она скоро станет частью нового мира, а для него уже не будет места. Ведь сам и виноват.
Раздался звон. Он не прекращался, всё нарастал и нарастал. В воздухе появлялись трещины, точно это было прозрачное стекло, и через них утекала золотая пыль. Дракон в ужасе ревел, метался, не знал, что и делать. Магия и прежде ускользала сквозь крошечные щелки, но сейчас она уходила бурным потоком, и Инфер рушился. Моря и реки выходили из берегов и скрывали целые государства. Но вот края трещин снова сошлись, вода вернулась в берега. И вроде бы мир казался прежним, но это было не так. В нём больше не было места ни для великих, ни для людей.
Всё не то! Кириан склонился, сжал душу сильнее. И тут же почувствовал удар по рукам. Душа выпала, на миг перед глазами померкло. Шорох, трясясь от гнева, навис над Кирианом.
- Ты переходишь всё границы! Нельзя так рисковать.
- Да что я сделал не так? – вскричал Кириан.
- Ты изменился, - Лори смотрела с испугом, и Кириан тут же сник. – Твоё лицо стало… Чужим. Даже походка изменилась. Хватит. Не надо больше, Шорох прав.
Кириан бережно поднял душу и всмотрелся внутрь. Она мерцала ровным белым пламенем. Чем дольше он вглядывался, тем спокойнее ему становилось. Кириан окинул взглядом рисунки. Что же, он ошибся. Нельзя подсмотреть чужую жизнь от и до, понять её, если не сделать большего.
- Люди действительно были в Инфере прежде, - задумчиво проговорил Кириан. – До того, как появились афеноры и эйлы. И драконы, и другие великие звери. Я видел древний город, последнего человека, последнего дракона и, - на миг задумался. – Что-то связанное с магией. Что-то случилось, и она стала уходить из этого мира. Я не знаю.
- Мы найдём ответы, - пообещала Лори и взяла драконью душу из его рук. – Мы уже близко к небесному храму.
Кириан радостно вскрикнул:
- И ты молчала! Мы так долго пробыли в Рейке.
- Ты не давал мне дотронуться до души, как я могла узнать?
- Идём, - Кириан позвал за собой, последний раз окинул взглядом зал с рисунками, нежно дотронулся до изображения дракона, и стал спешно подниматься наверх. На поверхности он уступил Вереск, и она повела их на север.
Фай
Стоило Фаю выйти из комнаты, Найла и Резор тут же начинали шептаться. Пока рана на животе заживала, эта парочка редко разговаривала, да и то, в основном переругивалась. Однако с каждым днём Фаю становилось всё лучше, и вот уже он снова посещал университет, рыскал по библиотекам, порой приходил к ребятам из группы А. Перед возвращением Фай замирал у двери. Он слышал, как Резор и Найла возбуждённо переговаривались, но не понимал о чём: магия защитила комнату от посторонних ушей.
В их отношениях не было ни симпатии, ни любви, но они походили друг на друга, и это сближало их. Оба были эгоистами и хотели стать самыми-самыми. Только она тянулась к знаниям, а он – к силе. Так казалось Фаю, но он не осмеливался поговорить ни с магом, ни с книжницей.
Фай сидел в углу комнаты с книгой в руках. Он был рад одиночеству. В редкие минуты тишины удавалось вообразить, что всё по-прежнему. Когда Шир, Ткач и Резор ещё не перевернули его привычный мирок. Когда он мечтал о приключениях и мог себе позволить бунтовать против профессоров, смело выбалтывать всё, что на уме. Когда на него не взвалили такой груз.