— В клинике работы невпроворот, — веско и спокойно перебил он наконец одностороннюю беседу. — А вы где-то гуляете. Ах, не хотели меня беспокоить? Но когда вам нужно было устроить на работу жену, вы, между прочим, побеспокоили меня в воскресенье. Прошу не перебивать. Вы что ж, полагаете, что я вместо вас буду писать диссертацию? Времени ни у кого нет. Извольте вставать в шесть утра! Я, например, каждое воскресенье с семи утра за письменным столом.
«Ну это не совсем так! — весело подумал Слава. — Спишь ты, положим, по воскресеньям без дураков!..»
— Вы и так опаздываете со сроками диссертации, — строго продолжал Кулагин. — Ребенок болен? Не знал… Надо было сообщить. Что с ним? Кто смотрел? Хорошо, я позвоню профессору Мясоедову.
«Он все-таки сочувствует человеку, — подумал Слава. — Он вообще помнит о людях и много для них делает».
Едва Кулагин с облегчением повесил трубку, как телефон зазвонил опять.
Но тут уж и Слава и Анна Ивановна с первых слов догадались, что это ректор, Прямков. И, помимо воли, Слава испытал неприятный, холодный, как бестактное вмешательство, толчок в сердце: ну зачем, почему у отца так меняется голос? И даже выражение лица! Неужели это действительно необходимо?
Не хотелось, чтобы добродушное, теплое настроение, каким сопровождался ужин, исчезло. Слава пытался притормозить себя, не замечать того, чего сейчас замечать не хотелось. Все, и он прежде всего, должны беречь теплоту, тогда она останется. А голос — ерунда! Об этом можно просто спросить отца, может, он и объяснит.
— А все-таки нет и дома покоя, — с искренней горечью сказал Сергей Сергеевич, возвращаясь к столу. — Изволите ли видеть, заболела теща секретаря горкома. Просит завтра же с утра ее посмотреть. Сколько раз давал я зарок не подходить по вечерам к телефону!
— Папа! — с решимостью проговорил Слава. — Но почему же ты не отказал? Ты, как я знаю, не особенно его уважаешь, ректора вашего, а держишься с ним, как новобранец с генералом. В чем дело?
Анна Ивановна испугалась. Ну вот, сейчас пойдет!..
Но ничего дурного не произошло.
— Милый мой, — искренне и без тени раздражения проговорил Сергей Сергеевич, — у тебя, конечно, тоже есть некоторый жизненный опыт, но с такой, прости меня, наивностью ты всю жизнь будешь болтаться на задворках. Пора понимать, из чего делается хлеб и масло. Ну, что бы ты предложил? Бросить трубку? Послать его к свиньям вместе с той тещей?
— Нет. Но хоть говорить с ним так, как со всеми. Большего я бы не хотел.
— Вот что, сынок… — Беззаботное выражение исчезло с лица Кулагина, но злым оно, однако, не стало.
Анна Ивановна, которая напряженно следила за мужем и за сыном, вдруг ясно вспомнила, что именно такое выражение ответственности и страха было на лице ее мужа, когда он учил Славика ходить. Ей тогда казалось, что мальчик еще слишком мал, а Сергей настаивал на своем: пора, пора ему начинать…
— Вот что, сынок, — сказал Кулагин. — Ты не учи меня жить. Поучись-ка лучше хоть чему-нибудь у меня. Я, может, не бог весть кто, в космос не летаю, но на таких, как я, и на мне подобных прочно держится земной шар. Отношения с людьми — сложное искусство, ты его еще не постиг, и рано тебе учить других, а уж отца-то — во всяком случае. Прямков — ректор. Как ученому, ему цена две копейки в базарный день. Он привык представительствовать на пленумах, конференциях, мотаться по заграничным командировкам. Ну и пусть! Но, повторяю, он — ректор, и я должен играть по его правилам.
— На чем же держится это его ректорство? — спросил притихший Слава. Почему-то ему стало немного неловко. Чего-то, вероятно, он действительно в отце недооценивает и судит о нем слишком примитивно.
Сергей Сергеевич уловил этот миг, это внутреннее смятение сына, и с готовностью ждал продолжения разговора. Про Прямкова он сказал:
— Он никому не мешает. Это тоже достоинство. На том и держится.
— Но это же ужас! — сказал Слава. — Делать карьеру всего лишь на том, что никому не мешаешь! А что же сам он, Прямков, ни о чем ином, кроме карьеры, не мечтает?
— Видишь ли, Слава, если все станут предаваться своим мечтаниям, некому будет строить. Трудиться надо! Работать!
— Муравьи тоже трудятся, и лошади работают! Кто не работает, тот не ест — так? — запальчиво воскликнул Слава. — Какая убогая теория! — осмелился он заключить.
Горячность сына передалась и старшему Кулагину. Лицо его вдруг покраснело. Он тоже повысил голос:
— Духовная элита! — с иронией бросил он сыну. — «Мечта»… — почти передразнил он его. — Нет, некогда нам, грешным, с мечтами кокетничать. Мы трудимся. Если хочешь — как муравьи, как лошади. Я не какой-нибудь выскочка, который лезет вперед и где надо и где не надо режет правду-матку. Я делаю истинно важное дело…