Он не глядел на сына, а словно сам с собой разговаривал.
— Я свои лекции начинаю по секундной стрелке и в аудиторию категорически запрещаю впускать запоздавших. Студенты воспитываются на моей точности. Борьба за одну десятую секунды в беге на сто метров длилась десять лет. Лев Толстой писал, что человеку трудно знать, в чем себя надо упрекнуть. Это неверно. Никакого труда честному человеку не стоит определить свои слабые места, если только он этого хочет. Но уж извините! Не отвергайте и того, чем этот человек силен! Я, между прочим, тампона в ране не оставляю, чтобы потом весь институт думал-гадал, как бы это не стало известно…
— Папа, папа, подожди! — вдруг закричал Слава. — Какой тампон? Это ты про Архипова?
— А ты откуда знаешь? — оторопел Сергей Сергеевич.
— Так он же, Архипов, сам рассказал студентам эту историю! Он и оперировал, и извлекал тампон прямо при студентах! — торопился рассказать Слава.
Он сам был свидетелем этой операции, сам слышал, как профессор просил студентов запомнить этот прискорбный, постыдный промах, который он, Архипов, допустил. Славу поразило мужество профессора, он взахлеб рассказывал сейчас отцу о лекции, на которой присутствовал, и даже об операции, на которую по великому межстуденческому блату пробился. И не замечал при этом, как менялось лицо отца.
Сергею Сергеевичу каждое слово сына было, как пощечина. И не только потому, что Святослав, следовательно, по-прежнему, с упорством, достойным лучшего применения, тратит драгоценное время на абсолютно ненужные хождения в мединститут. Беспокоило его другое. В свете такого — кто бы мог ожидать! — поведения Архипова не следовало, пожалуй, говорить о злосчастном тампоне Прямкову. А ему-то казалось, что получилось очень к месту!
Когда Сергей Сергеевич вернулся мыслями и взглядом к сыну, к чувству грусти примешалась и горечь. «Что с ним? Говорит, как чужой. Горячится. Похудел. Бессонница у него, что ли? Или действительно влюбился в эту девицу? Ну, если так, пусть женится, я не стану возражать. Но откуда это высокомерие ко мне? Эти высокие этические запросы?»
Сергей Сергеевич глотнул, будто в горле стоял ком. Он вспомнил, как маленький Славка однажды сильно рассек себе бровь и он, прижав мальчика к груди, прыгая по лужам, со всех ног мчался с ним в поликлинику. Вспомнил, как совсем, кажется, недавно, сидя у его кроватки, придумывал сказки, под которые Слава засыпал…
Снова поддавшись волне теплых воспоминаний, Сергей Сергеевич подошел к сыну, ласково взъерошил его волосы.
— Ты со мной, как с ребенком, — нерешительно проговорил Слава, и нельзя было понять, правится ему это или нет.
— А ты всегда для меня будешь ребенком, — ища его взгляда, ответил Сергей Сергеевич.
В столовой они остались одни. Мать унесла последние тарелки и позванивала теперь посудой в кухонной мойке.
Слава чувствовал, что отец ждет объяснений, и после паузы проговорил, не поднимая головы:
— Ты считаешь, что тебя не в чем упрекнуть?..
Голос его дрогнул. На миг Кулагину показалось, что сын сейчас расплачется. Он наклонился, чтоб заглянуть ему в глаза, но не сумел, и попытка вышла ненужной, неловкой.
Кулагин ждал. Но больше ничего не было сказано. Казалось, что-то важное могло сейчас случиться, но не случилось, и этот миг прошел.
Кулагин вздохнул, отошел от сына, и эти несколько шагов обернулись вдруг большим расстоянием между ними. Говорить было трудно и не о чем, а молчать еще труднее. И в поисках выхода из напряженной тягостной паузы Сергей Сергеевич сказал:
— Славушка, ты там, кажется, членские взносы забыл заплатить? Посмотри свой комсомольский билет.
— Откуда ты знаешь? — поразился Слава. И явно смутился. Он, подобно отцу, был человеком пунктуальным, и потому упрек показался ему вполне заслуженным. Только откуда все-таки отец знает? Неужели проверяет его карманы?
Сергей Сергеевич с удовольствием наблюдал смущение сына. Слава богу, молодость еще свое берет, еще не отучился краснеть.
— Мир тесен, мой друг, — уже серьезно сказал Сергей Сергеевич. — Ты задержал машину Прямкова, а он и заметил непорядок в твоем билете. Но я не знал, что ты стал таким активистом! С чего это тебя повело? Нашел, как время тратить!
Слава сидел весь какой-то ощетинившийся, готовый к решающему прыжку.
— А не ты ли, папа, упрекал меня в том, что я оторван от коллектива, что я прослыву снобом, «рафинэ» и прочее? Тебя ведь тревожит то, кем я прослыву, а не кем стану.