— Вот с чем! — отозвался Горохов, доставая из кармана своей «бабьей» кофточки какую-то бумагу.
Он взял стул, придвинул его к Борису Васильевичу, сел по привычке верхом, а бумагу положил прямо на колени Архипову и стал ждать, поглядывая то на свой рисунок с коротеньким столбиком слов сбоку, то на Архипова.
А тот, не меняя позы, поверх стекол долго глядел на рисунок и наконец спросил:
— А почему…
— А вот почему, — не дал ему договорить Горохов. Видно было, что очень он волновался, ожидая первого слова Архипова. Ведь была же у Бориса Васильевича и такая манера: долго смотрит чье-нибудь письменное предложение, а потом скажет: «Бред сивой кобылы». Подхватил у молодежи это выражение, и ужасно оно ему понравилось. Но уж если скажет так — пиши пропало! Убеждать бесполезно.
— Потому, Борис Васильевич, что это же интересно до чрезвычайности! — говорил Горохов. — Это вам не бабья саблевидная, так сказать, косметика.
Архипов подумал, помолчал.
— Да. Не бабья косметика, а бабья жизнь, — серьезно сказал он. — Но и косметикой, между прочим, не одни бабы занимаются. Это у вас, что ли, татуированного недавно оперировали?
Горохов, как всегда, поразился быстроте распространения слухов по городу.
— Было такое, — подтвердил он.
— Я подумаю, — пообещал Архипов, откидывая полу халата движением, каким откидывают полу шинели, чтобы что-то спрятать в карман. Он сунул гороховскую бумагу в пиджак и добавил: — Может, что и присоветую. А Кулагин-то что говорит? Почему не сам оперирует?
— Ничего особенного пока не говорит, — со всей искренностью сказал Горохов. — Но и я с ним подробно не беседовал. Хорошо, если б вы на эту больную взглянули.
— Пригласят — приду, — согласился Архипов. — Но самому мне неудобно. Этика все-таки и все тому подобное.
С тем они и расстались.
Федор Григорьевич ушел от Архипова в гораздо более веселом настроении, чем пришел.
Через несколько дней Бориса Васильевича уже в подъезде, у самого выхода, остановил какой-то юноша. Видно, он давно ждал и знал какие-то приметы, потому что подошел уверенно, не колеблясь, и с ходу заговорил:
— Здравствуйте, профессор! Если я не ошибаюсь, вы согласились оперировать Люсю?
— А вы ей кем доводитесь? — не особенно любезно спросил уставший за день Архипов. Сегодня он, между прочим, как раз думал о том, что к врачу считают удобным подойти когда угодно, с чем угодно, где угодно, и не дай бог показаться кому-то равнодушным или недостаточно внимательным. Сейчас — обида, крик, белый халат припомнят, как будто под халатом этим не такой же живой человеческий организм.
— Я… Я ее друг. Близкий товарищ. Олег меня зовут.
— Ну и что?
— Как «что»? — озадаченно переспросил юноша. — Люся же мне почти жена. Мы просто еще не успели…
Архипов остановился, удивленный. Он даже чуть отступил, чтобы получше рассмотреть этого «почти мужа».
Боже мой! И из-за этого невзрачного мальчишечки-очкарика девушка идет на такую муку!.. Поистине, неисповедимы пути господни!
— Вот то-то и оно, что «почти», — сказал Архипов просто для того, чтобы что-нибудь сказать. Уже неудобно было молча и в упор разглядывать паренька. Да и тот, кажется, почувствовал его откровенное изумление. — А будь вы настоящий муж, — продолжал Борис Васильевич, — вы бы, может, и не позволили жене так круто решать свою судьбу…
— Но поймите же наконец! — неожиданно властно воскликнул очкарик. — Я вчера поздно вечером вернулся из командировки и только сегодня от Люсиной матери узнал обо всем этом. Люся мне вообще ничего не говорила. Она думала, что я вернусь через три месяца. Разрешите мне зайти к ней хоть на две минуты. Только взгляну и уйду!
— А что вы вообще-то делаете? — уже мягче спросил Архипов. — Куда уезжали?
— Я начальник участка на строительстве дороги Абакан — Тайшет. Слушайте! Ну, хоть записку передать! Я очень вас прошу! Очень! — Он прижал руку к груди.
— Пишите записку, — сказал Борис Васильевич. — И завтра во второй половине дня приходите. Да ладно! — прервал он принявшегося благодарить его очкарика. — Все будет в порядке, идите домой. Кстати, и дождь начинается. А шляпу? Шляпу-то на скамейке забыли!
Он глядел очкарику вслед. Походка у него была неожиданная для его хлипковатого на вид тела — крепкая, уверенная, видно, привык ходить. А так-то вообще не парень, а комарик какой-то, не чета кулагинскому Славке.
Неверно было бы сказать, что в этот момент Борис Васильевич вспомнил о дочери. Нет, каким-то шестым чувством он во время беседы с Люсей, а потом и с Олегом ощущал ее, подсознательно думал о ней. Конечно, хорошо, если бы женское чутье на этот раз изменило Соне. Но нет, кажется, это не так. Не случайно он, отец, теперь ежедневно возвращается домой со странным чувством опасения — не случилось ли чего? Хотя рассудком и понимает, конечно, что смешно это до крайности.