Ишь ты! Просвещает!..
Он вышел из комнаты почему-то на цыпочках, тихонько притворил дверь и спустился по лестнице.
Войдя в здание, порог которого он впервые переступил юношей тридцать лет назад, Архипов не успел сделать и двух шагов, как кто-то обнял его сзади, закрыл глаза руками.
— Пока не отгадаешь, не отпущу!
— Сашка! Отпусти, черт, больно! Твой голосок и через сто лет узнаю.
Перед Архиповым стоял колосс в два роста, в два обхвата, в парадной генеральской форме.
Видимо, на лице Бориса Васильевича выразилось такое удивление, что Чернышев растерянно спросил:
— Что, сильно изменился? Постарел?
Борис Васильевич искренне развеселился, глядя, как растерянно ждет его ответа роскошный, все еще красивый генерал.
— Ну, паря, — смеясь, сказал Борис Васильевич. — Все-таки расстались мы с тобой чуть не четверть века назад, и был ты юноша с атлетической фигурой. Но не переживай, ты все еще хорош! — Архипов взъерошил свою седую шевелюру. — И глаза — те же, и белки ясные. Небось не пьешь, не куришь?
— Как бы не так! — ответил Чернышев. — Я два века жить не собираюсь.
Они снова расцеловались и в обнимку пошли дальше.
Фойе было уже переполнено, и на каждом шагу встречались товарищи.
О, да это же Илья Шатил! А вон та нарядная дама — Лелька Смирнова, как была франтихой, так и осталась. Но Женька Горбовский — это уж просто Дориан Грей! Хоть бы сколько-то изменился! Лысоват, конечно, но в остальном — молодец!
Однако были на этой встрече и такие, кого Борис Васильевич решительно не мог узнать, и это рождало странное чувство опасения: а что у тебя внутри? Может, и внутренне ты так изменился, что лучше бы нам вовсе не встречаться?
Интересно все-таки: худощавые располнели, а когда-то плотные, полноватые заметно отощали.
Вот мимо Архипова и Чернышева промчалась вприпрыжку ярко накрашенная Зоя Маврина, за которой Борис Васильевич некогда старательно ухаживал и на протяжении нескольких вечеров тщетно добивался ее руки. А за Мавриной, тоже вприпрыжку, как козленок за козой, поспешала девчонка лет пятнадцати, удивительно на нее похожая, носик картошкой, будто слепок с материнского.
— Колька! Васята! Женька! Косточка! — доносилось со всех сторон.
При виде Каткова Архипов не мог удержаться от улыбки. С огромным животом, на непомерно худых длинных ногах-ходулях, Катков лобызал своего старинного приятеля Петьку Маленького, с которым бок о бок прожил пять лет в общежитии.
— Самое смешное, — сказал Чернышев на ухо Архипову, — что именно Катков и написал отличную монографию о вреде ожирения. Я, например, для себя много ценного из нее почерпнул.
Рядом с Катковым стоял высокий, хорошо сложенный человек без правой руки. На лацкане гражданского костюма — Золотая Звезда.
Что-то очень знакомое было в нем, о чем-то важном напоминал Архипову этот человек.
— Кто это? — озадаченно спросил он Чернышева.
— Ну, неужели не помнишь? — Чернышев укоризненно посмотрел на него. — Это же…
Архипов и человек со Звездой встретились взглядами. На секунду тот, казалось, окаменел, а потом первый бросился вперед.
— Это ты, Борька? — закричал он и, крепко зажав одной рукой шею Архипова, привлек его к себе.
А Борис Васильевич даже закашлялся от волнения, узнав наконец Степана Корабельникова, с которым осенью сорок первого года выходил из окружения под Вязьмой.
И начались, как всегда бывает у фронтовиков, воспоминания, воспоминания…
— А помнишь, как из той лощины?..
Говорили они громко, жестикулировали горячо, и Архипов не сразу расслышал, что его окликает низкий грудной голос.
— Товарищ майор! Майор Архипов!
И этот голос напомнил что-то, взбудоражил Бориса Васильевича, будто вывернул из времени целые пласты его жизни, его судьбы и судеб бесконечно дорогих ему людей, с которыми он прошел самые страшные испытания в жизни.
Рядом с Корабельниковым и Архиповым остановилась, как морем вынесенная на берег, седая красавица с черными бровями, с огромным черным глазом и с черной повязкой на другом глазу. А зубы были белые и лицо странно молодое под этими седыми волосами.
Архипов сразу ее узнал. А она помнила даже имена и отчества их обоих и улыбалась им, но что-то странное было и в улыбке и во взгляде единственного ее огромного глаза.
Архипов первый понял и молча сжал локоть Корабельникова. Тот в ответ на миг прикрыл веки. Значит, он знал! Она была совсем слепая, эта седая красавица. Похожий на черную жемчужину, опушенный густыми ресницами глаз ее ничего не видел.