Моровое поветрие накрыло страну неожиданно, превратив цветущий город в пристанище смерти. Чума безжалостно выкашивала людей, не делая скидок ни на возраст, ни на положение, ни на моральные качества.
Работа врачевателя чумы была крайне тяжёлой и грязной, и далеко не всем она подходила; а земля была огромна, переполнена двуx-трёхэтажными массивными домами и зданиями, в целом, и людей в ней проживало более, чем достаточно много для того, чтобы врачей попросту не хватало и тела кучами лежали на улицаx и подворотняx.
Беатрис старательно выметала крысиный помет из-под коек, когда за дверью раздался какой-то шум, превратившийся позже в гневные крики церковных последователей.
Беатрис не обратила внимания. В глянцевом покрытие стола мелькнул знакомый силуэт. Мор опять подкрался со спины.
— Что тебе нужно от меня?
Чума улыбнулся и протянул девушке руку. Его бледная тонкая ладонь так и манила уцепиться за неё, но что-то подсказывало Трикси, что делать этого не следовало.
За окном послышалась очередная волна гневного народного ропота.
Она кинула взгляд на большую тяжелую дверь лаборатории и вздохнула – а ведь учитель боролся за жизни этих глупцов. Вдруг оттуда раздался громкий режущий кашель, от которого метелка вывалилась из девичьих рук.
— Господин! – позвала она, но ничего не услышала, — господин!
Лишь очередной приступ кашля стал ей ответом. Это означало только одно. Ей, вопреки всем правилам и запретам, можно зайти в лабораторию. Обычно учитель ни за что бы не допустил ее до эксперимента, но этот случай был особенным.
Юноша рядом лишь по-птичьи склонил голову. Чума не сводил с нее глаз.
Беатрис с трепетом пронырнула в приоткрытую дверь и устремилась к учителю – тот надрывно кашлял, прислонившись к стене. По измученному лицу мужчины было видно, какую адскую боль ему причиняет этот приступ.
Не зная, что предпринять, ученица подала мужчине стакан воды, и, убедившись, что тот послушно все выпил, прильнула к чужой беспокойной груди. Быстрый стук сердца и неровное дыхание еще больше растревожили её душу. Исходящее от чужого тела тепло дрейфовало на волнах золотых волос, когда учительская голова со смертельной усталостью упала на плечо Трикси и там упокоилась. Свело от несуществующей боли сердце: что-то не так.
Вдруг разум подкинул одну неприятную картину: гнойные нарывы на теле пациента. Кажется, паззл сложился.
— Вам нужно снять рубашку, — не принимая отказа, объявила она, самостоятельно справляясь с мелкими пуговицами.
Учитель вдруг хрипло засмеялся, в последнее время смеялся он так часто, что Беатрис даже не верилось, что полгода назад она тайком мечтала хоть раз увидеть его улыбку.
— Догадалась, значит, — тихо произнес он, уже сам скидывая рубашку.
Девушка на секунду отвела взгляд в смущении, но тут же заставила себя побороть чувства.
Увиденное поразило ученицу до глубины души. Два гниющих нарыва украшали тело преподавателя.
Чумной врачеватель замер на месте, молчаливо, будто бы не веря, уставившись на кровоточащие нарывы, и внутри Трикси словно бы что-то упало; несмотря на свой уже весомый опыт доктора, и всё нутро её болезненно сжалось от горького осознания, что она опоздала.
— Новая рубашка. Натерла, — опять соврал он, а Беатрис присмотрелась к нарыву и попробовала провести по нему ногтем.
Сомнений не оставалось.
— Этот появился только вчера, — доверительно шепнул мужчина, но тут же опомнился, — чеснок с тобой?
Беатрис кивнула. Учитель поймал её лицо в ладони и вдруг поразительно нежно коснулся губами её лба. Сердце девушки провалилось куда-то глубоко.
— Можно мечтать и надеяться, но зараза всегда приходит, как ни закрывай от нее порты, — сказал он, смотря куда-то вверх. Там, запредельно высоко, почти у самого потолка замер ухмыляющийся Чума.
***
Следующую неделю учитель не выказывал никаких физических проявлений болезни, кроме кашля и постоянного почесывания гнойников. Первое время это приободряло девушку, но к концу недели она заприметила, как мужчина хмуро и монотонно рыл глубокую яму на заднем дворе. И Беатрис даже думать не хотелось для чего.
Теперь Чума держался ближе. Раньше их разделяло полдюжины шагов, теперь же его холодное дыхание слегка колыхало золотые волосы Трикси. Юноша смеялся, рычал и шипел, протягивая к девушке руки, но не смея прикоснуться.
Число разгневанных людей под окнами стремительно уменьшалось, но что-то подсказывало девушке, что это не они набрались ума, а сам Чума набил свои карманы их душами.