К концу второй недели учитель перестал выходить из лаборатории совсем. Глаза его сделались мутными, словно в них плавали кувшинки; они были неуловимыми и в то же время глубоко пронзительными, а голос приобрел тихие шелестящие нотки. Он все реже вставал, предпочитая читать результаты своих прошлых опытов в постели.
Беатрис старалась все свободное время проводить рядом с ним, обнимая его руки, поглаживая по волосам и играясь с его тонкими пальцами. Весь путь до комнаты учителя девушка преодолевала, стараясь не дышать миазмами. Ей было стыдно признавать, что в маске было жарко и дико неудобно, отчего дико болела голова.
— Мне уже лучше, — в сотый, нет, тысячный раз соврал учитель и натянуто улыбнулся. Ученица, хоть и видя черные круги под его глазами, принимала слова мужчины за аксиому. Так было легче.
Беатрис чувствовала себя испуганным щенком, что, понимая беду хозяина, никак не мог помочь. Лишь льнуть к рукам и молча плакать, прижимаясь щекой к холодной ладони учителя.
Для Трикси он всегда был кем-то вроде Пигмалиона, правда, за Галатею он её не считал.
— Влюблённость приятна, нежна и податлива, когда как любовь сродни неизлечимой болезни, которая убивает тебя на глазах дорогих тебе людей, — сказал однажды учитель, сверля Трикси горящим взглядом, — Молю, помни: пока есть душа, человек жив. Моя душа будет жить всегда.
Ей тогда стало понятно – у преподавателя жар, и он бредит. Однако в душе девушки со звоном разбился хрусталь.
К шестнадцатому дню учитель не смог подняться с постели: ночью он перестал видеть. Он говорил Беатрис, что Боги пощадили его и не дали смотреть на все происходящие кругом ужасы. Девушка тогда молча проглотила слезы и накормила мужчину сытным обедом.
Трикси выла и рыдала ночами так тихо, чтобы обострившийся теперь слух учителя не смог уловить её боли.
Она винила себя в том, что пользовалась временем так расточительно, но ничего не могла поделать: Чума стал говорить с ней. Он что-то шептал, обещал спасение, но девушка, став полноправной хозяйкой лаборатории, лишь властно закрывала перед ним двери.
Она читала, искала и исследовала, однако все казалось тщетным. Записи учителя были мутными и неразборчивыми.
Яма на заднем дворе пугала.
Небо было полностью черным. Ветер хлестал в лицо, в нос бил запах сырой листвы, но Трикси отчаянно смотрела на небо, пытаясь найти хотя бы одну жемчужину. Казалось, что небеса засасывали её бедную душу в пучину безысходности и горькой боли.
Это была близкая и мгновенная смерть. Всепоглощающая мгла.
Когда последнее дыхание учителя потерялось в шуме ветра, сердце девушки упало в желудок и растворилось.
Нанятый на последние деньги гробовщик с трудом донес тело врачевателя до ямы. Бывшая ученица долго стояла над темнотой, стараясь припомнить молитву – самую красивую, о любви и спасении, однако ничего не приходило на ум. Злые слезы сушили глаза.
"Почему у меня слезы на глазах сегодня вечером — потому что вы умерли или потому что я жива?"
Пустота в сердце походила на глубокую яму рядом.
— У тебя ничего не осталось, — тихо проговорил Чума и развел руки для объятий.
— Осталось, — тихо сказала Беатрис и вдруг ответила на объятия.
На утро ей предстояло обнаружить на своем теле свежий нарыв.
Конец