Олег понимал, что серьезно увлечен Верой, но не решался сделать первый шаг, тем более что она была дочерью руководителя агентства. И до поры их отношения оставались чисто рабочими, ровнодоброжелательными. Все произошло как бы само собой, в тот день, когда полковник Голубев попросил их вместе съездить к важному клиенту Баркову.
На Верином уже знакомом «Гелентвагене» – собственной машиной он разжиться еще не успел – они поехали в Подмосковье, в загородный дом Баркова. Важный клиент оказался низкорослым сутулым старичком с желто-седыми волосами и изжеванным лицом. Неказистая внешность его странно контрастировала с дорогим костюмом, барскими повадками и цепким въедливым взглядом маленьких водянистых глаз. Олегу этот заказчик напоминал хорька – безобидного с виду, но жестокого и коварного зверька. По некоторым повадкам и манере речи Олег сразу определил, что Барков, вероятно, бывший уголовник, вор в законе, сказочно разбогатевший в последние лихие десятилетия российской жизни.
Оказалось, что хорьку требовалась охрана для его сына, восемнадцатилетнего лоботряса и гуляки, просаживавшего отцовские накопления в московских клубах. Вера внимательно слушала пожелания заказчика, кивала и делала пометки в Молескине. Олег мысленно отбирал ребят, наиболее годящихся для поставленной задачи.
Когда все вопросы были решены, они двинулись в обратный путь. Вера открыла в машине все окна, и в салоне остро запахло весенним лесом – влажной землей, пробившейся сквозь почву молодой травой, нежно-яблочным запахом первых березовых листьев, мокрой от недавнего дождя хвоей.
– Вам не понравился Барков? – покосившись на Олега, спросила Вера. – У вас всю встречу было такое мрачное выражение лица…
– Честно говоря, не питаю особой любви к криминалитету, – хмыкнул Олег. – Не понимаю, зачем полковник связывается с подобными людьми.
– Ну а кому в наши дни может понадобиться охрана? – пожала плечами Вера. – Звездам эстрады и крупным бизнесменам. А те и другие так или иначе связаны с уголовным миром. По крайней мере, в нашей стране. В охранном бизнесе не до чистоплюйства. Если ваши моральные принципы не позволяют вам… – Она, кажется, рассердилась, резко мотнула головой, отбросив назад непослушные волосы.
– Дело не в моральных принципах, – возразил он. – От этого бессмысленного багажа я отделался еще в 18 лет, в Афгане. Если постоянно думать, прав ли ты и действительно ли виновны эти люди, которых тебя послали убивать, ты никогда не сможешь спустить курок, погибнешь в первые же минуты. Нужно просто решить для себя раз и навсегда, что есть мы, а есть наши враги. И точка! Но здесь, в мирной жизни, все не так просто. Эти люди… У них другие законы, они играют не по нашим правилам. Они просто опасны. Я не могу потребовать от своих ребят молча принять их сторону, защищать их, если я не уверен в них.
– А мой отец, по-вашему выходит, подставляет ребят, когда отправляет их на защиту бывших уголовников? – стрельнула на него глазами Вера. – Я не знаю, какие у него с ними связи, какие договоренности. Но я твердо уверена в том, что он – честный, порядочный человек. Принципиальный, жесткий, иногда, может быть, даже сверх меры. Но он такой, и я ему верю, а вы…
Увлеченная разговором, она почти не следила за дорогой, и сейчас джип, резко рванувшись в сторону, нырнул правым передним колесом в кювет. Перед лобовым стеклом мелькнули едва начавшие зеленеть ветви. Олег успел увидеть краем глаза надвигавшуюся на них влажную болотистую пропасть оврага. Он рванулся вперед, перехватил руль. Но Вера, мгновенно сориентировавшись, отбросила его руки, выкрутила руль, машина, взревев, выровнялась, взобралась обратно на асфальт всеми колесами.
Вера, сбросив скорость, остановила машину у обочины, откинулась на спинку сиденья, тяжело дыша. На висках блеснули мелкие бусинки пота, из полураскрытых губ вырывалось прерывистое дыхание. И он, не в силах больше противиться властному зову плоти, обостренному только что пережитой опасностью, рванул ее к себе, сгреб крупными сильными руками, ощутил между пальцев гладкие струящиеся волосы, сбив дыхание, приник к ее лицу, ища губы. И вот она сама уже сжимала ладонями его виски, целовала – сначала осторожно, недоверчиво, будто еще боялась, не решалась на более тесную близость.
Он пытался воскресить в памяти это легкое, почти неощутимое касание ее губ, от которого в груди тяжело бухало сердце, трепет тонких пальцев на его шее, упругость ее груди под блузкой. Мир за окном машины потемнел, как на пересвеченной фотографии. Он дернул на себя дверцу, они с Верой вышли из машины не сговариваясь, кажется, забыв ее запереть, слишком быстро.