Почти бегом устремились в чащу леса. Он шел вперед, не разбирая дороги, подгоняемый стихийным первобытным желанием, не выпуская ее руку. Наконец нашел скрытую густым кустарником проплешину, стащил с себя куртку, расстелил на земле и жадно, нетерпеливо обнял следовавшую за ним женщину. Вся его врожденная неутолимая жажда жизни выплеснулась в этом порыве – успеть, вырвать у мироздания, полнее, острее вкусить, ощутить, взять ее всю – от нежного дрожания ресниц, от яблочно-травянистого вкуса губ до каждой самой скрытой ее, самой горячей клеточки. Чтобы она вся стала – его, вся – лебединые руки, вздрагивавшая ямка на шее, нежная, не тронутая загаром грудь, золотистый, в россыпи родинок живот, бедра, гладкие стройные ноги, молочно-розовые пятки. Его женщина, единственная, навсегда желанная.
Потом, когда безумие миновало, Вера, улыбаясь и водя травинкой по его сомкнутым губам, сказала:
– А я все думала, когда ты решишься…
– Ты знала? – почти не удивился он.
– Конечно. Мне же не шестнадцать лет, я кое-что понимаю в мужчинах…
– Кто же тебя так хорошо научил разбираться? – ревниво спросил он. – Муж? Любовник? Много их у тебя было?
– Не знаю… Не помню… – Она качнула головой, и волосы ее рассыпались гладкой тяжелой волной. – Никого не было – только ты. Я сразу это почувствовала, еще тогда, на мосту.
Солнце просочилось через сплетенные ветви кустарника, и заверещала где-то в чаще ошалевшая от весеннего восторга птица.
Однажды его навестила в тюрьме бывшая жена Ирина. Он вышел к ней, сумрачный, ссутулившийся, держа сцепленные руки за спиной. Ирина, охнув, принялась плакать, причитать:
– Господи, что с тобой стало! Зачем, зачем ты уехал, зачем связался с этой стервой? Посмотри, до чего ты дошел!
Он дернулся, но смолчал. Понимал, что Ирина и не могла иначе судить о происшедшем, для нее все это были звенья одной цепи: их развод – его связь с Верой – тюрьма. Ему нечего было ей сказать, нечем утешить, незачем объяснять, как все произошло на самом деле. Теперь он яснее, чем раньше, понимал, что та, старая, жизнь закончилась безвозвратно, а новая… Вероятно, и новая закончилась тоже. Просто он не хочет себе в этом признаваться, цепляется за нее с отчаянием зависшего над пропастью, выдумывает какие-то бессмысленные зацепки, за которые можно было бы удержаться – отчаяние, ярость, месть. Пока еще ему слишком страшно осознать, что все действительно кончилось, осталась лишь черная пустота, и ничего больше не имеет значения.
Он сказал лишь:
– Не навещай меня больше, не надо. Что тебе сюда мотаться?
– Ты хоть сыну что-нибудь передай! – всхлипнула Ирина.
– Сыну?
Он потер ладонями лицо. Что он мог сказать сыну? Держись за жизнь, не оглядывайся, торопись, живи моментом, ведь ты не знаешь своего срока, не можешь предугадать, когда все закончится? Именно так он и поступал всегда, и вот к чему это его привело. Нет, он не жалел о содеянном, но сыну своему желал другой судьбы. И в то же время искренне пожелать ему быть осторожным, осмотрительным, не отдаваться ничему до конца, всегда иметь в загашнике запасной вариант – не мог, понимая, что сам не верит в эти пресные добродетели.
– Я напишу ему, – наконец выговорил он. – Напишу, когда смогу. Передай только, что я люблю его и помню о нем.
Ирина горестно покачала головой. Он смотрел в ее исплаканное, разом постаревшее лицо, видел запавшие, в красных прожилках, глаза, слезинку, как будто приклеившуюся к щеке, и понимал, что не помнит ничего, что их связывало. Их первое свидание, свадьба, рождение Егора, долгие разлуки и радостные встречи – все это было как будто не с ним, в другой жизни. Сейчас он лишь жалел эту несчастную заплаканную женщину, жалел – и не знал, чем ее утешить.
Больше к нему никто не приходил.
Он снова и снова вспоминал то лето, их единственное с Верой лето, каждый день, каждую минуту. Вот они на берегу лесного озера. Воздух пахнет жаром и хвоей. Вера, обнаженная, выходит из воды, и солнце окутывает ее дрожащим золотом, сверкая в каждой капле, оставшейся на ее гладкой теплой коже. Она нагибается и, смеясь, брызжет на него, разгоряченного солнцем, водой.
Вот они, все втроем, пьют чай в кабинете отставного полковника Голубева. Темно-янтарный, крепкий и терпкий, разлитый в хрустальные стаканы в серебряных подстаканниках. Вера ставит на стол потемневшую от времени витую сахарницу с белоснежным колотым сахаром.
Старый полковник посматривает на них из-под косматых бровей. Они с Верой очень стараются держаться друг с другом холодно, равнодушно, шифруются, как могут, очень вдумчиво обсуждают какие-то дела фирмы. И вдруг хитрый черт изрекает своим сорванным солдафонским голосом: