– Гляди-ка, птичка-невеличка, что я тебе принес!
Он раскрывал большую мозолистую ладонь, и Аня, затаив дыхание, рассматривала тонко сработанную резную деревянную лошадку.
Эти маленькие подарки из детства она хранила всю жизнь, как воспоминание об отце.
Когда брат с отцом погибли, Анне было очень горько и одиноко. И она, хоть и крещенная в детстве по настоянию Федора, все же не совсем понимала, где же они сейчас, отец и брат, и как надо молиться, чтобы душам двух самых любимых людей было мирно и покойно. Аня украдкой плакала ночами – тихо, беззвучно, чтобы не услышала Полина ее всхлипов, доносящихся из чулана. Ей не хотелось показывать матери свою слабость.
Теперь вот и мать уезжала, оставляла ее одну, якобы на хозяйстве, на самом деле весьма бедном, совсем не таком, какое было у них раньше, в их родном селе. Что и говорить, хорошо жила тогда семья Шкановых, зажиточно. В семье не пили, не ругались, безграмотная, но работящая Полина, на десять лет моложе Федора, была безоговорочно влюблена в своего талантливого мужа. А руки у того и правда были золотые.
Федор сколотил бригаду, строил дома, вырезал окна и карнизы. Красота была в его работах, талант художника так и рвался наружу. Дома строились, семья Шкановых богатела, Федор не был ленив и объезжал всю округу, предлагая свои услуги.
Домов действительно требовалось все больше. В их богатом селе руководили партийные, они активно создавали вместо индивидуального хозяйства общее, строили огромный совхоз. И вскоре у семьи Шкановых не стало ни гусей, ни индюков, все было отдано на нужды нового строящегося общества. Однако народ ринулся из голодающих городов в совхозы, и их село за какие-то полгода наполнилось чужаками. Им-то и требовались новые дома. Тут уж было не до красоты, строили быстро, вновь прибывшим негде было жить.
Однажды Федора вызвали в хату, где располагался сельсовет. Низенький усатый человек с прокуренным голосом и револьвером в кобуре сказал Федору:
– Ну что, товарищ Шканов, нужно послужить советской власти. Она тебе большое доверие оказывает – предлагает стать председателем совхоза. Мужик ты не промах – грамотный, деловой, опять же, односельчане тебя уважают. Что скажешь?
Федора лестное предложение возглавить совхоз не порадовало. Новая власть Федору очень не нравилась, и усатый человечек, так и буравивший душу своими подслеповатыми глазенками, доверия у него не вызвал. Помявшись, Федор ответил степенно:
– Обмозговать надо. Честь великая, как бы не подвести товарищей.
– Вот-вот. – Человечек, едва доходивший Федору до плеча, покровительственно похлопал его по спине: – Иди, обмозгуй, с женой посоветуйся. А завтра с утра чтоб здесь был как штык.
В тот же вечер Федор с Полиной наскоро собрали все оставшиеся в семье пожитки, спрятанные в погребе царские золотые, кое-какие драгоценности, несколько шуб и немного бытовой утвари и поздно ночью аккуратно погрузили все это в запряженную мерином Булатом тележку.
Затем снял со стен иконы, обмотал их газетами и положил под шубы. Дети были разбужены, накормлены холодной кашей, наглухо замотаны каждый во все имеющиеся одежонки и также погружены в тележку.
Семья Шкановых навсегда покидала родные места. Федор знал, что ему не миновать расстрела рано или поздно, и решил стать изгнанником, лишь бы уберечь свою семью от неминуемой гибели.
Анна помнила ту ночь, помнила холодный, пронизывающий октябрьский ветер, высокие холодные звезды над головой, плач испуганных младших – Валечки и Митеньки, мрачное молчание старшего брата Михаила и родителей, сидящих впереди, еле различимых в темноте. Много лет прошло с тех пор, но тот ужас Анна помнила хорошо. Ужас надвигающейся беды, холода, одиночества.
Долго колесила семья Шкановых по Сибири, боясь останавливаться где-то надолго.
Наконец одна сердобольная женщина в небольшой деревушке приютила их у себя в доме. Тут бы, кажется, и зажить спокойно, да началась война, отец и старший брат ушли на фронт, да там и сгинули.
Брата Михаила забрали еще летом, вместе с другими молодыми и здоровыми парнями со всего села. Все бабы и девки высыпали провожать телегу, на которой увозили в город уже обритых наголо призывников. Мишка сидел в телеге, свесив вниз босые ноги (обмундирование парни должны были получить только в городе), и корчил Ане смешные рожи. Над загорелым лбом его белела полоска светлой кожи, на которую раньше падала густая пшеничная челка.